«Ну и что, что я бегу отсюда, — подумал он. — По сути, мы все время бежим. Кто от чего. Кто от реальности, в эти вот храмы, придумывая себе Бога, а кто-то бежит от окружающей серости бытия, или…»
— От собственной серости.
Он дернулся, обернулся — Елизавета фотографировала храм, стояла к нему спиной. Почувствовав его взгляд, обернулась, вопросительно вздернула бровки.
— Ничего, так, показалось.
На пустой заснеженной улице никого не было. Они вдвоем. Но голос был женским. И он слышал его четко.
Или показалось, что слышал.
Было холодно. Он поднял выше воротник куртки.
— Ты скоро? — спросил у Елизаветы.
Она с некоторым сожалением кивнула — казалось, она не чувствует холода.
— Сейчас… Удивительно красиво. Знаешь, как во сне. Из темноты выплывает светящийся храм…
И, подумав, добавила едва слышно:
Почему ему показалось, что она имеет в виду именно его?
— Вот уж я все вижу, — проворчал он. — Просто ты живешь в Праге. Там другая культура. Другие особенности архитектуры. А я живу здесь, и я постоянно натыкаюсь на эти купола. Понимаешь, тебе это кажется прекрасным. А мне нет.
Она ничего не ответила, только пожала плечами и сказала, уже когда они поднимались вверх по улице:
— Каждому свое. Просто каждому свое. Я не хотела тебя обидеть… Просто вспомнилось стихотворение вашей русской поэтессы.
И ему снова показалось, что это про него, почему-то вспомнилась старушка с мальчиком, потом — священник с его словами о таланте и приближении к Богу — он же только отдалялся, он вообще не хотел в это верить, что же — он лишен дарования?
— Нет, — прошептал он замерзшими губами. — Нет… Это — не про меня.
Это Ты восстанавливаешь Царство Божие на земле.
Это Ты распространяешь мир среди людей.
Это Ты делаешь так, что земля уподобляется небу.
Это Ты соединяешь людей с ангелами.
Это Ты возносишь наше пение к Богу.
Это Ты во всем победительница.
Это Ты пребываешь выше всего.
Это Ты поистине управляешь вселенной.
Это Ты мудро руководишь миром.
Это Ты несешь и хранишь все.
Он не хотел смотреть на нее, Лику.
Так, как он был должен смотреть. Так, как смотрел раньше. Сейчас же — он смотрел в себя, и поделать с этим она ничего не могла.
Он не хотел ее замечать, он смотрел в себя, и — его глаза оставались тусклыми и безжизненными, как будто он был не Архангелом, а ангелом смерти.
«Я бездарна. Я не в состоянии передать то самое внутреннее сияние. Почему я чувствую другие иконы, а эту — не могу? Ну почему так?» — не выдержала она.
В бессилии бросила тонкую кисть и прикрыла глаза — она снова увидела, каким должен быть его взгляд, так ясно и четко, как если бы он на самом деле смотрел на нее, но…
— Видеть мало. Я не могу, не могу это передать!
Марина подошла сзади, посмотрела через плечо.
— Все хорошо, — проговорила она. — Не надо предъявлять к себе завышенные требования. Пока. Ты учишься. Ты видишь — это уже хорошо. А психовать из-за того, что что-то пока не выходит, — глупо. Лучше пойдем покурим.
Людмила не обернулась даже, только спину выпрямила недовольно. Людмила во время работы молилась. И не любила все эти их «покуримки».
— Он не смотрит, — вздохнула Лика. — Он… не хочет смотреть. Вот взгляни на него — он как будто закрылся от нас, он… не хочет нас видеть.
— Лик, ты все-таки ребенок. Ну, он и не должен смотреть на нас. А… Вот тут если подбавить тени? Не пробовала? Вот посмотри сама — поближе к зрачку, здесь вот…
Но совет не помог — напротив, теперь Ликин архангел казался ослепшим на один глаз, да — его это не волновало. Он и не хотел их видеть. Ей даже показалось, что он этому рад.
— Да, — вздохнула Марина. — Хотела помочь, вышла фигня…
— Придумаю чего-нибудь, — махнула Лика рукой. — Пошли.
Они вышли во двор — было тепло, как будто и не было зимы, а стояла на улице поздняя осень, обсудили с Мариной такую вот «сиротскую» зиму без снега и мороза, потом Марина спросила:
— А ты не знаешь, почему сегодня нет Димки?
— Нет, — покачала головой Лика. После той встречи между ними холодок пробежал. Нет, они по-прежнему болтали, только вот — той теплоты в отношениях уже не было. Вместо этого тихо прокралось взаимное недоверие, и с каждым днем оно все крепло и крепло.
