Она вздохнула и погрустнела. Лика очень хотела задать ей вопрос — что с ними случилось, кто был виноват в том кошмаре — но она угадала, что не должна задавать этот вопрос.
Да и теперь, когда они свернули, Лика видела выход, и свет, много-много света там — в самом конце этого коридора, и девочка изменилась снова — она что-то напевала, улыбалась и размахивала руками. Как крыльями…
— Видишь, три потока света, исходящие из одной точки? — спросила она у Лики. — Это три пути. Выбирая один из них, ты можешь быть уверена в помощи и поддержке. Но — все эти пути кажутся очень трудными обычным людям, и они выбирают другой, легкий, который ведет их в темную пропасть. Все, что говорят разные умники, — это ерунда. Есть только три дороги — дорога праведника, дорога мученика, дорога Любви и самоотвержения. Все остальное — миражи. Успех, деньги, почет — все только миражи. Потом оказываешься в темном коридоре, один на один с призраками, со своей совестью, один… Это одиночество — самое страшное. И никто не поможет, не протянет руку. И сам человек в конце концов станет лишь тенью, обреченной вечно бродить в темноте…
Девочка на минуту замерла, глядя туда, в эту темноту, — с такой жалостью, что у Лики защемило сердце.
— Никто им не сможет помочь, — повторила она. — Потому что они не хотели, чтобы им помогали. И сами они — никому не помогли…
Он долго решался — позвонить Лике и предложить ей поехать с ним туда, в монастырь, казалось ему глупым и бессмысленным предприятием. Она откажется — и будет права. Но — помочь ему может только она, и не зря ведь они встретились — у Бога не бывает ничего случайного…
По телевизору бубнила какая-то писательница, объясняла ведущему, что ей не нравится, что людям навязывается христианство. В ее глазах то и дело вспыхивал огонек неприкрытой злобы, которую дядя Миша называл просто — «одержимость», и жалостливо вздыхал при этом, приговаривая: «Бедные, мучаются-то как». И Саша вспомнил почему-то рассказ дяди Миши о его друге, военном, который сказал: «Я убедился в том, что Христос и есть истинный Бог, потому что ничто так не раздражает и никакая религия не вызывает такой ненависти и таких гонений, как христианство. Если я раньше верил, что Бог был, то сейчас верю, что Он есть, потому что, если б Его не было, так бы ожесточенно против Него не выступали».
Глядя на круглое лицо писательницы сейчас, он невольно подумал — да, наверное, это правда. Так и есть. Гнали, гонят, будут гнать.
И в том, что его прадед был гонителем, а он стал гонимым, — есть справедливость. Он счастливее матери. Он счастливее деда. И — он счастливее прадеда, который перед смертью подолгу смотрел своими почти ослепшими глазами в небо. Он пытался найти там ответ на вопрос, который мучил его всю жизнь и который он не решался задать, потому что больше всего боялся этого ответа, догадываясь уже, что ответ этот будет — да…
Он позвонил сначала Димке — потому что сейчас он волновался за него, боялся, что пропасть, по краю которой бродил друг детства, разверзлась и он вот-вот упадет туда. Еще день назад он не хотел о нем слышать. Он отвергал его, забыв, что именно Димкин отец привез когда-то Сашу к дяде Мише. Значит, именно он привел Сашу туда, куда ему было нужно прийти, выполняя Божию волю и тем частично искупая и свою вину, и вину своего сына. Он вспомнил об этом, когда первый раз увидел Лику. Еще не зная, что Лика — тоже дар ему от Бога, еще думая, что Лика — это случайность, не более того, очередной фантом так называемой реальной жизни, о которой когда-то сказал ему дядя Миша: «Наша жизнь лишь тень будущей жизни, истинного нашего бытия». И — не потому ли он ощущал теперь такое радостное тепло в душе, потому что — Лика не была случайным фантомом, а — была из той, будущей его, истинной жизни?
А сейчас он и на Димку смотрел другими глазами — испытывая жалость и чувство вины перед ним. Он ведь отвернулся, бросил его в трудную минуту, обвинил его в том, что случилось с дядей Мишей. А Димка просто попал в болото, и — ему надо было протянуть руку, чтобы вытащить его из трясины… Когда Саша набирал номер, он больше всего боялся, что опоздал. Димке уже не помочь.
Трубку взяла его мать.
— Саша? — обрадовалась она. — Как хорошо, что ты позвонил… Только Димы нет дома. Я очень волнуюсь, Сашенька.
— Почему? Что-нибудь случилось?
