Посмотрел в лицо Ангаахай и тут же отвел взгляд. Ему больно на нее смотреть. Теперь…когда все знает. Теперь, когда память подбрасывает все те ужасные проклятия, всю ту ненависть, что он обрушил на нее, он не достоин даже взгляд поднять. Смотреть только на ее ноги, целовать ее руки и…ждать, когда сможет себя простить. Если сможет.
Он уже решил, как поступит, когда они вернуться домой. Он уже принял это решение и не откажется от него.
– Я покажу. Идем.
И протягивает ему руку. Свою маленькую, хрупкую ручку с синяками на запястье от веревок. Когда он касается пальцами ее пальцев, она сплетает их между собой и ведет его следом. Куда-то в сторону клеток, которые спешно грузят на подъехавшие к зданию цирка грузовики. Ангаахай подводит его к клетке с черной тигрицей. И он вздрагивает всем телом. Тигрица напоминает ему Киару. Похожа словно две капли воды. Только шрамы у нее не на лапе, а на морде и на ухе.
– Это Атха…помнишь ее? Цэцэг продала малышку в цирк…когда мы все думали, что тебя больше нет. Она их всех продала. Бедная… Атха пережила столько ужаса и боли.
Повернулся к своей женщине… Нет, не своей. Он потерял право так ее называть.
– Хочешь забрать ее?
Кивнула и сжала его пальцы. И каждое прикосновение отдается током по всему телу, вызывает ворох мурашек, заставляет дышать быстрее.
– Ты можешь делать все, что захочешь.
– А ты…ты не хочешь забрать ее домой?
– Я хочу всего, что хочешь ты.
Отперла клетку, но Хан схватил ее за руку, не давая снять замок.
– НЕТ! Не входи!
– Она меня не тронет. Атха узнала. Она не давала Албасте даже приблизиться ко мне.
Усмехнулся, отнимая свои огромные пальцы от ее запястья.
– Она похожа со своими сестрами. Они все тебя обожают.
– И тебя…
– Нет…ты у них в приоритете. И это нормально. Ты их вырастила. Когда-то Киара могла за меня умереть.
– Джая тоже умрет за тебя…а Лала вместе с ней.
Ангаахай вошла в клетку, и тигрица бросилась к ней, облизывая ее лицо, тыкаясь массивной мордой ей в грудь. Потом посмотрела на Хана. На какое-то мгновение ее глаза кровожадно вспыхнули, и он был готов, что она бросится на него, но тигрица вдруг, как кошка, принялась тереться о его ноги и закрывать сладостно глаза.
Ангаахай и Эрдэнэ рассмеялись, а Хан опешил…потом погладил тигрицу между ушей.
– Золото погрузили! – свистнул Беркут и спрыгнул с грузовика. Его залитая кровью майка порвалась на ребрах и просвечивала надписи на монгольском. – Пора сваливать! Если представление транслировали в дарк нет, то скоро здесь будет или полиция, или кто еще похуже.
– А эти почему не ушли? – Беркут кивнул на группку людей.
Неподалеку от грузовиков стояли циркачи. Они смотрели на своих спасителей. Кто-то уже сбежал с наживой, кто-то остался провожать тех, кто подарили им надежду на новую жизнь. А карлица Долли плакала.
– Где нам теперь работать? Здесь хоть кормили и одевали. А так меня никуда не возьмут, даже в какие-то шоу. Пробовала уже. Куда нам теперь? У Пикассо нет рук, он зубами рисует…кому он нужен теперь? Немо слепой…он умеет ходить по канату. И больше ничего.
– Поехали с нами. Вы можете работать у нас. – сказала Эрдэнэ и посмотрела на отца, потом на Ангаахай. – Долли поможет присматривать за детьми, Пикассо займется раскрашиванием стен и забора в нашем доме, а Немо…
– Немо любит лошадей, – подсказал Пикассо и кивнул своей шапкой-колпаком.
– Значит, будет работать в конюшне. – тихо сказала Ангаахай.
Долгим взглядом посмотрела на Хана, как бы спрашивая его согласия.
– Все, что хочешь.
– Запрыгивайте в грузовик. Беркут…устрой здесь фейерверк. Все. Уходим.
Потом обернулся к двум монголам и отдал по слитку золота.
– Здесь не должны найти ни одного трупа, кроме хозяина этого притона.
Оба кивнули одновременно.
Когда грузовик выскочил на дорогу, раздался мощный взрыв, и огонь взметнулся в небо яркими языками и искрами, окрашивая все вокруг в ярко-оранжевое зарево.
«Гори в аду, сука…и жди меня там. Когда-нибудь я приду за тобой и туда и поджарю в чане твою гнилую душу».
Он не входил в дом…Замялся у входа, сцепив руки за спиной.
За короткое время Лебединую усадьбу полностью достроили и окончили ремонт. После пожара все было перевезено именно сюда. И мне почему-то захотелось здесь остаться…Лебединая усадьба. Хан строил этот дом для меня. Я помню. Как он говорил, что готовит мне подарок, готовит нечто огромное, что навсегда станет моим и будет ассоциироваться со мною.
Тогда я и подумать не могла, что это будет дом.
Потом исчезнет Ангаахай, и появится… Дина. Кукла, которую слепили из обрывков прошлого, стерли ей память и заставили ненавидеть того, кого она любила. И не вышло. Даже Дина…даже отвергнутая, нелюбимая Дина не смогла остаться равнодушной, не смогла не влюбиться в своего палача, повторила судьбу Ангаахай с точностью до секунды. Потому что была обречена любить именно его. Была рождена для него, существовала для него, и жила, и дышала только им.
Повернулась к Хану и, увидев его нерешительность, взяла за руку.
– Идем.
– Они увидят меня и испугаются.
– Нет…Дети смотрят сердцем. Они узнают тебя. Как и я.
