Она: Я буду стоять в стороне. Ловить твой взгляд. Смотреть, как ты держишь за руку другую. Я сама отдала тебя ей. Отказалась. Предала. Опустилась на самое дно. Лишь бы ты жил. Остальное не важно.Он: Увидел тебя и пропал. Нежная, хрупкая, чистая. Весь мир был готов швырнуть к твоим ногам. А ты… Я заберу у тебя все самое ценное. То, ради чего стоит жить. По кускам оторву. Сломаю. Как и ты меня. Ты плачешь? Мне все равно.
Девушка на больничной койке казалась хрупкой, как статуэтка. Даже круглый, выпирающий живот не мог смазать этого ощущения.
Ее голова была обмотана бинтами, а на открытых местах лица проступали темные пятна страшных синяков.
Кислородная маска на лице, капельница, тянущаяся своими щупальцами к тонкой руке, лежащей поверх одеяла, размеренный писк приборов — все это резало ножом по нервам, заставляло стискивать зубы и сжимать кулаки.
Нельзя жалеть. Не достойна.
— Артур, добрый вечер.
Я не заметил, как рядом со мной появился Николай Громов — главврач частной клиники, а по совместительству давний знакомый семьи.
— Добрый? — зло хмыкнул я.
— Прости. Мне жаль твоего брата. Мои соболезнования.
Я только кивнул. Со словами тяжело было.
Врач не уходил, стоял рядом, нервируя пристальным взглядом.
— Я знаю, что тебе сейчас херово, но времени нет. Она слаба. Если оставим как есть — до утра не дотянет. И на себя, и на ребенка у нее не хватит сил. Тебе надо решать.
Я не хотел решать. Зверел от одной мысли, что придется делать такой выбор.
— Или мы не трогаем ее, и тогда завтра можешь смело заказывать ритуальные услуги. Или достаем ребенка.
Бледные руки с тоники пальцами, на одном из которых поблескивало обручальное кольцо…не мое…
— Обычно в приоритете жизнь матери, но…
К черту все.
— Спасайте ребенка.
Это единственное, что осталось от моего брата.
— А девушка?
— Девушка, — бросил еще один взгляд на бесчувственную пациентку, — мне плевать, что с ней будет. Выкарабкается — хорошо, а нет — значит нет.
— Артур…
— Делай, что говорят, — я коротко кивнул и пошел прочь. Потому что стоять возле палаты и смотреть на нее сквозь стеклянную стену было невыносимо. Рядом с ней я становился слабым. Идиотом. Рядом с ней я забывал о том, что она сделала.
Правда далеко не ушел. Не смог. Нервы, как канаты натянулись, тащили обратно, к ней.
Я ведь я ее когда-то любил. До дрожи, до одури, до красной пелены перед глазами. Весь мир был готов положить к ее ногам. А она…
Ненавижу.
— Передумал? — Николай встретил меня хмурым взглядом.
— Да. Давай без комментариев. Вытягивайте ее, всеми силами. Пусть живет.
Подальше от меня. Желательно на другом конце Света.
— Хорошо, — он отдал распоряжение готовить операционную.
— Это еще не все, — я не дал ему уйти, — Когда очнется, скажите ей, что ребенка она потеряла.
Громов смотрел на меня недоуменно, не понимая, что за хрень я творю.
Он и не должен понимать. Никто не должен. Это только наше с ней дело.
— Ты же понимаешь, что так нельзя? Так неправильно.
— Сколько денег я дал твоей клинике, чтобы ты сделал вот это все? — выразительным жестом обвел шикарный холл, с кожаной мебелью и аквариумами в полстены.
— Много, но…
— Дам в два раза больше. Но запрячь эту историю настолько глубоко, чтобы ни один черт докопаться не смог.
Громов молчал, недовольно поджав губы. Уверен, что мысленно он просчитывал выгоду и уже решал куда потратить внушительную сумму.
Всего-то и надо, разрушить одну жизнь. Плевая услуга.
— Ты уверен, что правильно поступаешь?
Нет.
— Абсолютно. Пролечишь ее и гони прочь.
— Как скажешь.
Я даже не сомневался, что ответ будет именно таким. Деньги всегда все решают.
— Позвонишь, когда можно будет забрать ребенка, — отрывисто бросил я и ушел, чтобы не видеть, как ее готовят к операции.
— Горько! Горько! — кричали мерзкие гости, в очередной раз требуя страсти и показухи.
Мой жених — молодой, сильный как ягуар, красивый настолько, что даже престарелая семидесятилетняя нимфетка за соседним столом бросала на него плотоядные взгляды, поднялся из-за стола и потянул меня наверх, вынуждая встать.
Я уже привыкла не вздрагивать каждый раз, как он ко мне прикасался, привыкла смотреть в голубые глаза, но не видеть их. Я привыкла быть лживой тенью самой себя.
Начала вставать, но покачнулась, чуть не повалившись на пол, благо заботливый жених подхватил за талию, не позволив упасть. Что бы я без него делала?
— Я такая неловкая, — скромно улыбнулась и поправила подол.
Это самое отвратительное платье на свете. Неудобное, колючее, стесняющее каждое движение и путающее в ногах. Я ненавидела его всем свои сердцем, как и это мероприятие, и гостей, и жениха. А самое главное, саму себя.
— Горько! — продолжали вопить гости, а я прикрыла глаза, чтобы не видеть ничего вокруг.
Очень горько. Аж тошнит. Особенно когда чувствую, как его губы по-хозяйски прикасаются к моим.
Народ вокруг радуется, ликует, а я только сильнее зажмуриваюсь. Когда-нибудь это все должно закончиться. Наверное.
Мы с Кириллом расписались.
Счастливое, мать его, семейство. Теперь я тоже Барханова, и радости по этому поводу — ноль, хотя ловлю завистливые взгляды и слышу, как мне с ним повезло.
А то! Везение мое второе имя.
