Понимал, что, если откроет рот, то только хуже сделает. Видно было, что гусар ждал чего-то эдакого. Специально ведь на виду у всех свою крепостную бил, власть показывал. Мол, смотрите все — я хозяин, что хочу, то и делаю.
— Садист, с…ка. Тебе бы самому рожу в кровь разбить, чтобы зубы прямо в горло врезались.
Гусар тем временем еще раз хлестанул по женской щеке. Женщина от удара упала, снег рядом с ней окрасился красным.
— Черт, не могу… — скрипнул зубами Александр, делая шаг вперед. Взгляды толпы тут же скрестились на нем. Развернулся в его сторону и гусар, удивленно вскинув брови. — Эй, сколько за нее хочешь? Купить думаю, как раз цыганки дома не хватает.
— Понравилась девка? — гусар тут же оскалился в ухмылке, показывая крупные желтые зубы. — Хорошо. Страсть, какая горячая в постели. Такая дорого встанет.
Сказал, а сам смотрит нагло, оценивающе. По-хозяйски схватил крестьянку за волосы, ставя ее на ноги.
— Очень дорого будет. Смотри, какое тело! Такую лошадку объезжать сладко… Поговаривают, господин Пушкин, что вы особенный знаток в амурных делах, — гусар подмигнулся, показывая, что узнал своего собеседника. — Настоящая цыганочка. Чай, не пробовал еще такую…
Пушкин всеми силами старался сохранить спокойствие и равнодушие, чувствуя, что нельзя и выказать и капли интереса.
— Сколько за нее? — снова повторил поэт, лениво похлопывая по карману. Мол, решайся скорее.- Деньги с собой, прямо сейчас расплачусь.
— Две тысячи дашь? — с хрипотцой в голосе спросил гусар, жадно глядя на карман.
Неторопливо, с ленцой, словно ему наплевать на все и всех, поэт вытащил толстую пачку ассигнаций, не так давно полученных от отца Гавриила, игумена местной церкви за поставки бейлиса, и начал выразительно отсчитывать нужную сумму.
— Стой, подожди, — облизнулся гусар, не сводя глаз с пачки денег. — Две тысячи мало за такую красоту. Давай, пять тысяч. Пять будет в самый раз.
Рука Александр, отсчитывавшая ассигнации, дрогнула. Две тысячи и без того были значительной суммой, на которую он особенно рассчитывал в своих делах. Про пять и говорить не стоило. Отдать столько за крепостную крестьянку даже из-за человеколюбия он просто не мог себе позволить.
— Что, господин Пушкин, денег жалко стало? Не хочешь человеческую душу спасти? Я ведь запорю эту стерву, если не заплатишь, — глумливо ухмыльнулся гусар, поигрывая плеткой. — А потом на тебя кивать буду. Мол, раззадорили меня, гусара, а я и разошелся. Чего с меня, дурака, взять? Про тебя же разговоры пойдут — «за копейку удавится», «жидовская душонка».
От таких слов Пушкину в момент кровь в лицо ударила. В висках застучало, словно крошечные молоточки заработали.
— Чего мнешься, господин поэт? Это, чай, не стишки пописывать да языком красиво трещать. Здесь настоящие яйца нужны.
Гусар уже в открытую его оскорблял, чего просто нельзя было не заметить. Пушкин едва сдерживался, чтобы не броситься на него с кулаками.
— Чего глаза пучишь? Кишка тонка с гусаром объясниться? Или только в Петербургах храбрость имеется?
Все, поэт не выдержал. Быстро снял с левой руки перчатку и с силой бросил ее в лицо своему обидчику.
— Вызываю…
— А вот это дело! — тут же расплылся в улыбке гусар. — Как вызываемая сторона, имею право на выбор оружия. Тогда выбираю саблю, а то засиделась она уже в ножнах.
— Где и когда? — глухо спросил Пушкин, уже понимая, что сглупил. Похоже, его просто спровоцировали, как обычного сопливого юнца, сыграли на чувствах.
— А чего ждать? Перед смертью-то не надышишься. Ха-ха-ха! — расхохотался гусар, даже не скрывая своей радости. — Сейчас и помашем сабельками-то. Выйдем только в поле, чтобы лишних глаз рядом не было, и помашем. Сойдет, или в отказ пойдешь?
Александр качнул головой. Такое не скрыть. От дуэли отказаться, значит, в чужих глазах прослыть откровенным трусом. В обществе сразу же станут косо смотреть, друзья перестанут подавать руку.
— Я как раз еще одну саблю с собой взял, как душа чуяла…
г. Энск
Городской пустырь
К ночи хорошо подморозило. Снег, еще днем больше похожий на кашу, сейчас хорошо схватился. Солнце медленно садилось, грозя вскоре скрыться за верхушками деревьев. Небо на западе окрасилось в багровые цвета, словно намекая на исход поединка — чью-то смерть.
На пустыре, куда редко кто сейчас заглядывает, стояли четверо — двое дуэлянтов и их секунданты.
— … Господа, готовы ли вы примириться? — Дорохов посмотрел на Пушкина, буквально умоляя его взглядом ответить утвердительно. Однако, бледный, как смерть, поэт холодно молчал. — Господа, вы же знаете, что дуэли сейчас под негласным запретом. Александр Сергеевич, Витольд Юрьевич?
Гусар оперся на саблю и скалил зубы в улыбке, всем своим видом показывая, что и не думает примиряться.
— Витольд Вишневский никогда не берет свои слова взад. Я сказал именно то, что сказал, и саблей готов подтвердить свои слова. Но если, господин Пушкин, попросит у меня прощения, извинится, то я, так и быть, соглашусь на примирение, — осклабился гусар, с нескрываемой насмешкой глядя на поэта.
