Старик и еще один слуга, плотный заспанный парень в рубахе и с ружьем не сдвинулись с места.
— Чего встали?– прикрикнул на них Пушкин. — Говорю, государево дело!
В этот момент из темноты послышался скрип ступеней. По лестнице со второго этажа, по всей видимости, спускался хозяин дома, митрополит Серафим, глава могущественного Синода.
— Саша, ты чего шумишь? –митрополит удивленно смотрел на взъерошенного Пушкина, покрытого копотью и распространявшего вокруг запах гари. — Чего такого стряслось, если ночью в дом пришел? А это еще кто?
Пушкин скосил глаза в сторону слуг и покачал головой, давай понять, что этот разговор не для лишних ушей. Митрополит ответил понимающим взглядом.
— Ягорка, иди на кухню и завари нам травяного отвара, как ты умеешь. Племяша своего тоже захвати, нечего ему тут с ружьем бегать, моих гостей пугать. Иди, иди, с Богом, — священник кивнул настороженному старику, сейчас напоминавшего хозяйского пса, готового по его приказы броситься на любого. — Главное, медку добавь, чтобы спалось крепче.
Едва оба скрылись в темноте и с кухни стало доноситься позвякивание кастрюль и чайников, Александр тут же снял маску с лица бесчувственного тела.
— Господи Боже мой! — митрополит не смог сдержать своего удивления и вскрикнул. — Это же цесаре… Господи, как это так произошло⁈И почему он в таком виде? Саша, что случилось?
Священник едва не задыхался от волнения. И его можно было понять. Ведь, глубокой ночью ему в дом принесли самого наследника престола без сознания и в оборванной одежде. Да только за это им уже было не сносить головы.
— Только не говори, что это все ты устроил…
Пушкин покачал головой. Естественно, он этого не скажет. Зачем? От многих знаний, многие печали.
— Владыка, это какое-то жуткое происшествие… Я ведь рассказывал вам про этот проклятый орден, — Александр начал рассказывать то, что должен был услышать митрополит, а позднее и сам император. — Сегодня у них было большое сборище, на которое пришел и Он, — поэт показал пальцем на тело цесаревича. — Думаю, магистру не давала покоя судьба императора Павла I, убитого по приказу англичан, и он решил провернуть нечто похожее…
У митрополита по мере рассказа лицо самым натуральным образом вытягивалось, а глаза становились все больше и больше.
— Думаю, его высочество очень мастерски обрабатывали, как меня в своей время. Эти люди опытные головы дурить. Каждый день рассказывали красивые сказки о доброте, о справедливом монархе, о цивилизованной Европе и русских лапотниках, которые за всю свою историю ничего правильного и хорошего не создали, — печально улыбался Пушкин, рассказывая свою историю.
Печально и даже страшно во всем этом было то, что скорее всего ничего из его рассказа и не было выдумкой и фантазией. Очень вероятно, что все происходило именно так, как он и описал. Ведь, нечто похожее он испытал и на своей шкуре. В его времени, особенно в девяностые годы, учителям жилось особенно не сладко. Недавние творцы нового человека — человека созидателя и создателя нового коммунистического общества превратили в нищего, считающего копейки до зарплаты. Естественно, многие из учителей, да и он сам (чего скрывать от самого себя?), с великой радостью согласился поучаствовать в одном из многочисленных проектов господина Сороса по созданию новых учебников для школ и вузов, по исследованию темы репрессий крымских татар, народов Кавказа, лесных братьев в Прибалтике и бандеровцев на Украине. Платили по тем временам просто баснословные суммы в долларах, которые позволяли кормить семью, достойно одеваться. Единственное, нужно было писать строго в определенном ключе — обязательно вытаскивать самое грязное белье, поощрялось, если исследователь что-то приукрашивал, подавая события в еще более худшем ключе. В итоге в школу бесплатно приходили учебники истории, в которых Иван Грозный был чудовищем и извергом, хотя его современники европейские монархи могли запросто переплюнуть его по количеству жертв среди подданных и по жестокости казней. Российские императоры сплошь оказывались изуверами и деспотами, душителями свободы. Русская интеллигенция, как оказалось, вся поголовно мечтала оказаться на Западе и презирала свой собственный народ. Словом, все это он уже прошел, изучил на совей собственной шкуре.
— И цесаревич во все это поверил. Поверил истово, всей душой, как может поверить только увлекающийся и искренний человек. Ему внушали, что он должен все изменить, что его отец ведет страну в неправильном направлении, все делает по-варварски. Как во все это не поверить?
У митрополита к этому времени начал дергаться глаз, что случалось с ним в минуты очень сильного волнения. Видимо, этот момент именно сейчас и настал.
