— Я не знаю, что случилось на этом сборище, владыка. Но, по слухам, магистр баловался изготовлением пороховых мин и бомб. Может быть в этот раз что-то пошло не так, как задумывалось, — Александр задумчиво пожал плечами, словно ему, и правда, не известна причина произошедшего. — К счастью, я был в этот момент рядом. После нашего с вам и разговора я специально следил за магистром, подозревая его в кознях против нашего императора, да и против себя лично. Поэтому, когда раздался тот взрыв, то я сразу же побежал внутрь, чтобы спасти его высочество…
Священнослужитель сидел с расширенными глазами, часто дыша. Рукой то и дело хватался за большой серебряный крест на груди. Губы что-то шептали, возможно, молитву.
— Я молил Бога, чтобы успеть и спасти цесаревича, — нагнетал Александр, стараясь не переиграть. Лишнее могло сыграть во вред. Ведь, митрополит далеко не мальчик, чтобы поверить в откровенную сказку. Значит, нужно, чтобы ложь была гармонично вплетена в правду. — Было очень страшно, владыка. Все вокруг горело, местами начинал рушиться потолок, кругом лежало много мертвых в темных плащах. Мне приходилось осматривать каждого, чтобы не пропустить цесаревича. Вот, видите, как обожгло мои руки.
На его ладонях, и правда, виднелись несколько ожогов. Пришлось одну из горевших балок поднимать, оттого и попало рукам.
— Но я все равно искал. Я твердил себе, что должен найти будущего государя… Должен… И нашел его. Вот!
Тут она оба уставились на цесаревича, который, словно специально, шумно вздохнул. Просыпался, похоже.
— Владыка, — тихо позвал Александр, привлекая внимание священника. — Надо к государю идти, про наследника все рассказать. Вас он точно послушает.
Тот, подумав, кивнул, и снова уставился на лежавшего наследника российского престола.
Пушкин же едва заметно улыбнулся. Если все так пойдет, то про него никто и не вспомнит.
Петербург, Дворцовая площадь
Площадь бурлила, ощетинившись примкнутыми штыками, остро заточенными палашами, наконечниками казачьих пик. В воздухе витали слухи, один страшнее другого. Одни говорили о повторении декабрьских событий двадцать пятого года, другие — о покушении на самого Государя, третьи — о крестьянских волнениях на манер Пугачевских.
Столичный гарнизон был только что поднят по тревоге. Первый и второй батальоны Преображенского полка уже занимали оборону на северной стороне Зимнего дворца, первый и второй батальоны Семеновского полка — с противоположной стороны. Росли укрепления-флеши для стрелков и пушкарей. Гвардейцы разбирали брусчатку, с уханьем вбивали в землю бревна, рядом укладывали мешки с песком и землей. В готовые флеши сразу же вкатывали орудия, складывали ядра и пороховые заряды.
— … Сам слышал от господ офицеров про это! — раздавался хриплый голос из компании пушкарей. — Сказывали, что опять переворот задумали, и хочут на престол нового Государя поставить!
— Врешь, как сивый мерин! Это все матросики бузят! Вроде грозились в залив на кораблях войти и прямой наводкой залп дать.
— Дурья башка, какие матросики⁈ То англичашки козни строят! Вот те крест, англичашки!
Прямо у здания Главного штаба устроила пост рота Финского гвардейского полка, солдаты которой начали повальную проверку документов у пассажиров карет и обычных прохожих. Причем, как многие отметили, проверяли не только документы, но и, что очень странно, руки. С особым пристрастием почему-то рассматривали кольца и персти у мужчин. Если же что-то им не нравилось, то тут же задержанным господам руки вязали и вели в особую палатку.
Словом, странностей во всем этом было столько, что голова кругом шла.
Петербург, Зимний дворец
Не меньший, а гораздо больший переполох царил во дворце. Слуги с выпученными глазами бегали по коридорам, не зная, куда приткнуться. У дверей стояли усиленные посты солдат из особой императорской охранной роты — усатые гренадеры под два метра роста, грозно глядевшие на каждого человека, независимо от его чина и богатства. Каждый из них прошел войну с Наполеоном, имел наградное оружие, и был отобран в роту лично самими императором.
И чем ближе к императорским покоям, тем больше встречалось солдат. У дверей Малого кабинета, где император любил заниматься государственными делами, расположилось аж целое отделение — десять здоровенный лбов вместе с рыжим капралом. Стоят злые, глазами буравят, недобро косятся, ружья гладят. Что точно происходит, не знают, но чувствуют, что ничего хорошего в этом нет.
Удивительно, но и сам император, что сейчас не находил себе места в кабинете, то же мало что понимал. Случившиеся происшествия приводили его в настоящее смятение.
