— Когда еще и доказательства предъявлю, точно старику придется скорую вызвать или лекаря по этим временам, — усмехнулся он, поднимаясь по ступенькам и хватаясь за большую медную колотушку, местный звонок. — Открывайте!
Несколько раз с силой ударил колотушкой по медной пластине, тут же раздался громкий колокольный звук. Такой звук и мертвого поднимет, чего уж тут говорить по слуг митрополита.
Уже через минуту дверь со скрипом отворилась и в щели показалась голова с приглаженными русыми волосами и заспанной физиономией. След ладони, который отпечатался на щеке слуги, недвусмысленно намекал на то, что тот только-только поднялся с лежанки.
— Ась? — голос у слуги спросонья был хриплым, ничего не понимающим. — Чаво надоть?
— Господин Пушкин по делу государственной надобности, — поэт представился, а заодно и обозначил цель визита.
— Его Святейшество батюшка Серафим снедает. Позже… — буркнул слуга, всем своим видом показывая, что его хозяин занят очень важным делом и не нужно его отвлекать. При этом такой недовольный взгляд бросил на ящик в руке поэта, словно обматерил его.
Пушкин быстро оглянулся по сторонам, убеждаясь, что никого из прохожих поблизости не было. Потом дернулся и ухватил наглеца за красный нос и несколько раз его крутанул, сначала по часовой стрелке, а потом для надежности и против часовой стрелки.
— Ты, пьяная рожа, слушай меня внимательно! Живо веди меня к митрополиту Серафиму, а то совсем без шнобеля оставлю! — угрожающе зашипел поэт, еще немного покручивая чужой нос. — Оторву, а потом тебе лекарь пришьет свинячий пятачок, и хрюкать будешь.
От неожиданности слуга, действительно, хрюкнул, и тут же посерел от ужаса. Похоже, решил, что уже превращается в свинью.
— Не ори, дурень! Уже оборачиваться свиньей стал! — Пушкин не смог сдержаться, чтобы не пошутить. — Будешь и дальше пить, точно в хряка превра…
Пискнув от ужаса, слуга взял и брякнулся в обморок.
— Переборщил, черт… Ладно хрен с ним. Впредь наука будет.
Перешагнув через тело, поэт прошел в дом. Где тут столовая комната и должен был завтракать митрополит, он знал еще с прошлого раза, поэтому нигде не заплутал.
— Ваше святейшество, доброго здравия, — войдя в комнату, громко поздоровался Пушкин.
— А вот и пропащая душа⁈ — добродушно произнес митрополии, кивая головой. Грузный, в простой рясе, он как раз приступил к пирогам. — Присаживайся рядом, пирогов с грибами попробуй. Они сегодня особенно удались. Может кофе? Анисья, тащи еще кофе!
Кухарка начала возиться с кофейников, протирала новую чашку.
— Слышал, что путешествовать изволил. Только на службу поступил, и сразу путешествовать, — любопытствовал митрополит. — Один знакомец сказывал, что у германцев какая-то буча разразилась — чуть ли самого великого герцога Мекленбургского чернь не прибила. Надеюсь, что тебя все эти напасти не коснулись. Чего молчишь? Или случилось чего на чужбине? А что за ящик с собой принес?
Поэт никак не мог начать. Гадал, как и о чем ему говорить. Все, что он до этого репетировал, сейчас казалось в корне неверным. Подозревал, что рассказом о своих похождениях мог с легкостью заработать самую настоящую анафему. Больно уж митрополит грозен и скор на осуждение и наказание.
— Говори, говори, — торопил его священник, отложив в сторону надкусанный пирожок. — Человеку Господом на то и дан язык, чтобы им говорить.
— Я ведь, батюшка Серафим, не просто так в Европу поехал.
— И по какой такой надобности, скажи на милость?
Пушкин собрался с духом и ответил:
— Поехал, чтобы поквитаться со старым врагом, с тем врагом, о котором я рассказывал. Нельзя, чтобы его дело продолжало жить, решил я. Поэтому и отправился в его логово.
— Значит, был одержим местью, так? — митрополит нахмурился, и схватился за крест на груди. — Плохо это, месть она всю душу изводит. Поначалу вроде и легко, а потом еще большая тяжесть приходит. Исповедаться тебе потребно. А в коробе что принес?
Александр, чуя, что самое тяжелое сказал, с облечением выдохнул. Теперь наступило самое время для подарка, который точно «смоет» все его вчерашние, сегодняшние, да и будущие прегрешения.
— В родовом замке магистра я нашел одну святыню, которую и привез сюда, к вам, — поэт начал медленно открывать крышку ящика. — Проклятые масоны спрятали эту святыню от всех христиан, а по какой надобности, я так и не понял.
Буквально кончиками пальцев Александр взял длинный, больше локтя, наконечник римского копья. Несколько мгновений подержал его в руках и потом медленно протянул его митрополиту.
— Вот, батюшка Серафим, это оно самое…
Священник осторожно взял артефакт, но судя по его недоуменному лицу, еще не догадался, что держал в руках. Подслеповато щурясь, он внимательно разглядывал наконечник, поднося его то одной стороной, то другой.
— Подвинь свечу. Стар стал, вижу плохо.
У митрополита дрогнул голос. На глазах начало меняться лицо, вытягиваясь от глубокого удивления. Медленно округлялись глаза.
