— Это же… Это… — священник снова и снова пытался что-то сказать, но никак не мог. Слова, словно застряли внутри, и ему пришлось прилагать невероятные усилия, чтобы вытолкнуть их. — Это же оно…
Вытащив из-за пазухи два старых пергамента, Пушкин положил их на стол. После тихо проговорил:
— Именно этим копьем, батюшка Серафим римский центурион, сотник по-нашему, проткнул живот Господа нашего Иисуса Христа… Здесь бумаги, которые удостоверяют, что это копье принадлежало именно Лонгину.
Митрополит, словно окаменел. Лишь его губы дрожали, настолько сильного волнение им овладело.
— Возьми… Слышишь, возьми Его, — еле слышно прохрипел священник, с мольбой посмотрев на Пушкина. — Мочи нет, как тяжело святыню держать. Чую, что не сдюжу. Возьми.
Едва Александр перехватил наконечник, как митрополит выдохнул с облегчением, словно с его плеч сняли великую тяжесть.
— Господи, прости меня грешного, — старик несколько раз перекрестился, а затем схватил один из пергаментов и начал в него вчитываться. Одни слова он проговаривал громко, другие сглатывал, словно они ничего не значили. — Господи… господи… — вновь повторил он, берясь за второй пергамент. — Оно, точно оно. Само с локоток, не больше, а тяжесть великая. А это что такое?
Митрополит схватил подсвечник с тремя свечами и поднес его к наконечнику, а потом наклонился сам. Похоже, что-то заметил.
— Вот здесь…
Пушкин скосил глаза и увидел на металле какие-то пятнышки, выделявшиеся более темным цветом.
— Не ржа это, никак не ржа… Господи! — митрополит затрясся в благоговении, показывая на пятнышки дрожащими пальцами. — Это же… Кровь Господня… Ох…
Его лицо было уже не серое, а белое, как снег. У Александра от этой картины аж волосы дыбом встали — старика сейчас точно кондратий хватит.
— Батюшка Серафим, дыши глубже! Глубже, говорю! — быстро заговорил он. — Сейчас ворот ослаблю, легче станет.
С хрустом рванул воротник на рясе священника, разрывая ткань до пупа. Следом схватил пергамент и начал им махать на манер опахала.
— Дыши, батюшка, дыши! Сейчас полегчает.
Через мгновение уже двумя пергаментами махал, заметив, что лицо у старика начало медленно розоветь. Похоже, помогало.
— Даши, батюшка, дыши. Глубже.
Наконец, тому стало лучше. Митрополит глотнул из бокала воды и откинулся на спинку кресла.
— Ты… Ты великую святыню привез. Частичка крови Господней привез, — тихим голосом говорил он. — Теперь вера Православная еще больше укрепится на русской земле… В Исакие выставим… Пусть еще не достроен храм, но другого такого все равно нет… Для великой Святыни обязательно праздничный въезд в город устроим… С гуляниями, с песнопениями, с хоругвями… А тебе положим достойную награду…
— Батюшка, не нужно мне никакой награды, — качнул головой Александр. — Привез, значит, привез. Видимо, сам Господь так решил, — здесь он ничуть не лукавил, а, действительно, так считал. Ведь, все в этом мире не случайно. — Не наград мне нужна, а лишь ваше благословение в одном добром деле. Хочу по всей России собрать умных ребятишек со всех сословий и открыть для них особую школу, где бы они развивали свои способности. Ведь, горько смотреть, батюшка, как сотни будущих Ломоносовых в безвестности, голоде и холоде гибнут. Хочу, чтобы они на пользу и благо Отечества и веры православной жили и творили.
Выдав все это на одном дыхании, Пушкин замолчал. Теперь нужно ждать, каков будет ответ.
— Подойди ближе, — митрополит махнул рукой, подвывая поэта. — Вот тебе мое благословение.
С этими словами он снял с себя богато украшенный шейный крест — настоящее произведение искусства. Золото искусной чеканки, инкрустация драгоценными камнями — бриллиантами, рубинами. Крест явно имел огромную материальную ценность, но еще большую ценность имел в качестве подарка митрополита. Ведь, каждая собака в городе знала, что именно этот крест когда-то носил последний русский патриарх и он обладал особой благодатью.
— … С наградой я сам определюсь. Нельзя такое без награды оставлять, никак нельзя. А теперь иди, отдохни…
Отдохни⁈ У него еще дел вагон и маленькая тележка!
Пушкин как пуля выскочил из митрополичьего дома и шустро вскочил в экипаж.
— Тимофеич, гони во дворец! — крикнул он, и с козел тут же выглянул его слуга, Никита Козлов. — Теперь императору подарок вручить надо.
— Ах! — ахнул от удивления Козлов, чуть не вывалившись со своего сидения. — Самому амператору? Как же так? Он же амператор!
— Не боись, старина! — гоготнул Александр. После встречи с митрополитом Серафимом настроение у него было на небывалой высоте, что он сейчас и демонстрировал. — У меня для Его Величества есть особый подарок. Вот увидишь, ему очень понравится.
Слуга в ответ гугкнул, залихватски прикрикнул на запряженных коней, и карета тронулась. Александр тем временем склонился над длинным свертком, положив его на свои колени. Содержимое свертка и было его подарком императору.
— … Понравится, обязательно понравится, — бормотал он, разворачивая ткань. — Вот она… игрушка.
