Сестрица поднимает кусок картона, выкрашенного белой краской, на котором черным нарисованы линии с обозначениями метров и сантиметров.
– Я – фотография арестованного, – широко улыбается она.
– Тренируешься на будущее? – срываюсь я.
–
Сестра не пытается зайти в комнату.
– Так что тебе надо, Хэтти? – Я больше не пытаюсь вести себя вежливо.
– Господи, да я просто хочу извиниться, – недовольно морщится сестрица.
Я жду. Но и она ждет.
– Что это? – не выдерживаю я первой. – Это и есть твое извинение?
– Да, – просто отвечает Хэтти.
– Ого! – Мои слова буквально сочатся злобой. – Надеюсь, теперь тебе полегчало. Потому что мне уж точно. Я чувствую себя намного лучше, зная, что моего парня исключат из-за того, что тебе понадобилось накрутить свои дурацкие кудри.
И тут Хэтти дрогнула:
– Я же не знала, что из-за меня вы нарветесь на неприятности. Извини. Мне правда очень жаль.
– Мне тоже, – рычу я и захлопываю дверь.
Но она тут же распахивается. Хэтти смотрит на меня с надеждой, пока не понимает, что это произошло случайно. Тогда мы еще какое-то время сердито глядим друг на друга, а потом я снова захлопываю дверь и наваливаюсь на нее, пока не слышу заветный щелчок.
Вечеринка не затихает всю ночь. От Джошуа все еще нет ни слова. Не помню, как заснула, но просыпаюсь около восьми утра.
В общежитии невероятно тихо – все наконец-то улеглись спать. Мне снилось, что я спешила на поезд, но не успевала закончить макияж. Я беспомощно накладывала слой за слоем, наблюдая, как стрелки часов все приближаются и приближаются к времени отправления.
Раздаются два тихих стука в дверь.
Я резко сажусь. Вот что меня разбудило! Еще один стук. Но в этот раз тяжелый и зловещий. Я выбираюсь из кровати, но боюсь открывать дверь. Поэтому прижимаюсь ухом к дереву.
– Джош? – шепчу я.
Но в ответ слышу лишь тишину.
На меня накатывает новая волна страха. Неужели он уже ушел? Но тут я слышу какие-то непонятные звуки. Я приоткрываю дверь, и он здесь – конечно, он здесь! – вот только выглядит совершенно опустошенным. Джош заваливается в комнату, я бросаюсь вперед, и он с нечеловеческим криком падает в мои объятия. К черту правила! К черту школу! Я закрываю дверь и веду Джошуа за руку к кровати. Нежно обнимаю его, пока он со всей силы колотит кулаком по своей ноге.
– Все хорошо. – Мне приходится быть сильной. Один из нас должен быть сильным. – Все будет хорошо.
Я хватаю обеими руками Джошуа за занесенный для очередного удара кулак и целую в макушку.
– Не будет, – стонет Джош.
– Ты уже встречался с директрисой? – пытаюсь я перевести разговор в более конкретное русло.
– Меня отчислили, – выдыхает он. – Она наконец отчислила меня!
– И… когда ты должен съехать? – шепчу я в ужасе.
– Это мой последний день. – Взгляд Джошуа затуманивается. – Сегодня…
У меня перед глазами темнеет. В ушах громко жужжит. Комната расплывается, и я пытаюсь сосредоточиться, сфокусироваться хоть на чем-нибудь, как фотокамера с автофокусом, которая никак не может настроиться.
– Один из смотрителей повел мою маму за коробками, чтобы упаковать вещи. – Слова даются Джошуа с большим трудом.
Я все еще не могу прийти в себя.
– Но мы скоро увидимся. – Джош вытягивает руки и впивается в меня всеми десятью пальцами. – На День благодарения. Ты же приедешь домой на День благодарения, верно?
Я тут же киваю.
– А потом будут зимние каникулы. Мы будем проводить вместе каждый день, а Новый год встретим в «Кисмете», будем там сидеть и целоваться. Хорошо? А потом наступят весенние каникулы, а там уже недалеко и до лета. А там все закончится.
Я сглатываю:
– Чем ты будешь заниматься? Где окончишь старшую школу?
– Мама не хочет думать об этом до окончания выборов, – вздыхает Джош. – Родители злятся. Очень сильно злятся. Мне пришлось вчера поговорить с отцом, а затем мама отобрала у меня телефон. Вот почему я не мог позвонить или написать тебе. Мне восемнадцать, а родители отбирают у меня телефон!
– Все хорошо. Все хорошо. – Я не могу перестать повторять эти слова. – У нас все будет хорошо.
Раздается стук в дверь, а затем мы слышим голос Нейта:
– Джош, я впустил твою маму в комнату, чтобы вы с Айлой смогли несколько минут побыть наедине. Но ты должен подняться туда сейчас же.
Даже Нейту нас жаль.
Я обманывала себя сильнее, чем мне казалось. Ничего – абсолютно ничего – не будет хорошо.
Стол директрисы выглядит не менее угрожающе, чем сама его хозяйка. Красновато-коричневая поверхность стола тщательно отполирована, и от нее буквально веет дороговизной. С обеих сторон на столе стоят флажки – американский и французский. Директриса сидит на обтянутом кожей кресле, перед ней стоят два кресла поменьше. Я опускаюсь в одно из них.
– Твои оценки стали хуже, – тут же берет быка за рога директриса.
Я молча смотрю на нее.
– Впрочем, незначительно, – продолжает она после минутной паузы. – Однако изменения все равно ощутимы, и их отметили твои профессора. Они обеспокоены. Догадываешься, когда все началось?
