Она это знала. Я не всегда соглашался с ней, однако соглашался с тем, что она должна иметь возможность идти своим путем.
Обложки. Однажды оформительский отдел явился с предложением поместить на обложку ее книги нечто вроде художественно расчлененного тела. Она возмутилась, и я настоял на том, чтобы вместо этой мазни мы воспользовались одной из картин ее мужа[322].
Она всегда требовательно относилась к верстке, заголовкам и рекламе.
Да. Они не хотели связываться с нею. Они не разговаривали с ней, они не приглашали ее на обеды, они не хотели чествовать ее — как она того заслуживала.
Мы время от времени общались. У них, похоже, было не слишком много друзей. Я вывозил ее и ее мужа в балет и в театр. Я рассказал ей о превосходной балетной труппе «Балет Джоффри»[323], о которой она не слышала. Это молодая и энергичная труппа, сказал я, она вам понравится; кроме того, они исполняют вещи, которые могут прийтись вам по вкусу, и мне будет приятно отвезти вас на спектакль. И я это сделал.
Она была в восторге.
Когда ей что-то нравилось, она зажигалась внутренним светом. На то, что ей нравилось, она реагировала буквально нутром. Она выпрямлялась и не отводила взгляда от сцены.
Дело в том, что в Нью-Йорке ее постоянно узнавали. И благодаря ее политическим убеждениям люди постоянно считали, что она разделяет их мнение по каким-то вопросам. Так, например, многие считали, что благодаря своим взглядам она должна быть противницей абортов, хотя это было не так.
Люди подходили к ней в ресторанах в отличие от прочих знаменитостей и кинозвезд, с которыми мне случалось обедать. Помню, одна женщина подошла к ней и сказала: «Я составила вашу карту», имея в виду астрологическую карту. Айн пришла в ужас… в ужас от того, что эта женщина решила, будто ей, Айн Рэнд, интересны какие-то там гороскопы.
Это сделал я. Примерно в таком стиле: «Простите, но у нас деловой обед, но вы можете написать мисс Рэнд письмо».
Очень вежливо. Видите ли, она была старомодной особой. Старомодной буржуазной русской леди. Ее семья принадлежала к среднему классу, и она всегда держалась с большим тактом, теплотой, любовью и чувствительностью. Люди часто считают ее другой, но я скажу вам, что, насколько могу это утверждать, она была приветлива по природе. Я рассказывал ей о своей семье, в то время я посещал психоаналитика, так как у меня были большие неприятности — я пытался перестать пить. Тогда я рассказывал ей о важных для себя личных вещах.
О, она умела слушать.
Она, знаете ли, не советовала, просто сочувствовала, в нужных местах вздыхала и охала.
Она говорила в основном на темы, связанные с книгоизданием о книгах, реализации, рекламе, оформлении обложек и так далее.
Однажды, когда мы ехали в такси по городу, нам случилось проехать мимо несчастного случая, и вид сбитого человека до предела расстроил ее. Я очень ярко помню ее тогдашнее расстройство — и то, что она очень сочувствовала чужой боли.
Да, ко мне она относилась очень душевно. Она ко мне относилась с сочувствием, душевной теплотой, симпатией. Я рассказывал ей о своих отношениях с отцом, как сложно и трудно для меня они складывались. Она с сочувствием относилась к моим проблемам.
С ней было легко, особенно когда мы бывали вдвоем и ее не беспокоили почитатели; когда мы сидели за таким столиком, где ее не было видно. И к ней не подходили люди.
За ланчами… мы регулярно встречались за ланчем. Наверно, раз в месяц.