О да. Именно высоким напряжением… причем постоянно. Оставалось только гадать, способен ли этот аккумулятор когда-нибудь сесть. Это чувствовалось буквально во всем. Она не позволяла себе ни мгновения расслабленности. Мыслительный процесс шел в ней без остановки. Эта машина никогда не выключалась. И этот магнетизм, это динамо, крутившееся внутри этой женщины, никогда не отключалось. Оно вращалось все двадцать четыре часа в сутки, и я, бывало, удивлялся тому, что она вообще способна спать. Я обожал ее.
Я никогда не замечал ничего подобного.
Они сами попросили меня об этом. Наверно, потому, что она хотела постоянно обсуждать со мной возникающие у нее вопросы. В то время я лучше нее разбирался в кинопроизводстве. Но я не работал специально на нее, у меня оставалась моя работа в студии. Я приходил в дом и уходил из него. Я, как и прежде, работал на киностудии и, откровенно говоря, не могу сказать, по какой причине поселился с ними, если только не считать того, что она сама попросила меня об этом, а мне было приятно их общество.
Айн работала тогда на старой пишущей машинке «Роял», я даже не поверил своим глазам. На старой, шаткой, раздолбанной машинке. Я позвонил в фирму «Роял» и растолковал им ситуацию: дескать, Айн Рэнд, знаменитая писательница, вынуждена печатать на старой пишущей машинке вашей фирмы — и они прислали ей новую с иголочки. Получив ее, Айн пришла в восторг, она была очень счастлива. Новая машинка ей полюбилась[76].
Она писала отрывки сценария дома, приносила их в студию и отдавала на переписку. Их отправляли различным людям и все такое. По-моему, она приносила рукописные тексты. Не помню, чтобы она печатала их.
Нет, потому что она запиралась в комнате, в библиотеке, и не выходила из нее. После завтрака она ни с кем не разговаривала. Так что, когда она работала, мы с Фрэнком уже не беспокоили ее. Никогда. Ее не следовало отрывать от работы целый день.
Над
К ланчу она выходила, но иногда разговаривала с нами, а иногда нет.
Да, всегда. Будет она говорить с нами или нет, всегда оставалось на ее собственное усмотрение. Если она говорить не хотела, молчали и мы — значит, она была занята размышлениями. Однако было очень интересно следить за человеком, настолько погруженным в работу.
Мы ужинали, разговаривали и все такое. Она была очень общительной.
Достаточно много.
Нет. По большей части помню, как она говорила мне: «Когда ты начнешь писать?»
Нет. Просто говорила: начинай, а я потом помогу. A кроме того, подписала подаренную мне книгу: «Созревающему писателю». Я очень, очень ценю этот подарок. Она хотела, чтобы я стал писателем. Это был ее пунктик: «Ты должен, ты должен, ты должен…»
Немного и недостаточно. Мне следовало бы написать о внутристудийной жизни.
Она расспрашивала меня о Голливуде, каким я его знал. Голливудские персоналии всегда интересовали ее. Каковы они сами, какой образ жизни ведут и все такое. Она любила музыку.
На этот счет у нее был свой маленький фокус. Она ходила по дому с тросточкой и выстукивала ею какой-то чечеточный ритм. Выходила по вечерам со своей тросточкой, выстукивая тустеп. Ну, что-то вроде [Марлен] Дитрих. Минут десять или пятнадцать. Какой-нибудь передававшийся по радио мотив, насколько я помню. Мы с Фрэнком смотрели на это и веселились. Это было сразу и здорово, и восхитительно.
