Она хотела этим сказать, что записывать можно любые заметки и наброски, поскольку они имеют предварительный характер. Однако хорошенько подумай, прежде чем вырубать в камне свои диалоги, сцены и главы.
К несчастью, немного, всего пару раз. В 1967 году я явился к ней с идеей насчет телевизионного проекта. И мы встретились с ней в том кабинете, в котором она писала. Не слишком большая комната с большим старым столом, над ним несколько фотографий, на одной из которых был заснят Фрэнк в молодости. Примерно через час я проговорил: «Простите меня, пожалуйста, но какое прекрасное фото. Рядом с Фрэнком Джон Берримор[145] кажется мальчишкой-посыльным». Так и было на самом деле. Это был профессиональный рекламный снимок, резко освещенный, изображавший Фрэнка в конце двадцатых или начале тридцатых годов. Так примерно должен был выглядеть Джон Голт. Айн поблагодарила меня, причем в том стиле, когда вы хвалили нечто важное для нее. Очень мило поблагодарила.
Нет. Помню, как Айн рассказывала мне о том, как впервые увидела его в направлявшемся к студии трамвае, а потом в тоге, в массовке на съемке одного из библейских фильмов
Ей нравились некоторые немые немецкие ленты Фрица Ланга[146]. Первый из фильмов о Джеймсе Бонде, во всяком случае, не последующие, с их оргией спецэффектов, также
Однажды во время радиобеседы в Чикаго. Они немедленно сцепились. Бен был великим циником, чтившим лишь анархию и свободу, в то время как Айн Рэнд почитала идеи, героев и человеческий разум. Когда я работал у Майка, мы выпускали ночное ТВ-шоу, в котором Хехт рассказывал различные истории и выкладывал скандальные точки зрения, и он любил приглашать писателей в качестве гостей программы. Мы пригласили мисс Рэнд, и она отказалась под тем предлогом, что не желает появляться на экране рядом с Беном Хехтом, которого она не воспринимала как интеллектуала и считала нигилистом.
Айн обыкновенно являлась после многих прочих, и, завидев ее, все мужчины в знак уважения вставали. После этого начинались знаки почтения и почитания, имевшие своим объектом в первую очередь мисс Рэнд, которые она перенаправляла на Натаниэля Брандена. Иногда казалось, что в комнате посреди людей присутствуют двое божков. Мисс Рэнд никогда не требовала подобного поклонения, однако не могла не замечать его; возможно, она могла бы изменить подобную атмосферу, однако ничего не сделала для этого.
Вечера происходили в сугубо серьезной обстановке. Разворачивались дискуссии на темы искусства, философии, политики. Никаких разговоров на легкие темы, очень мало смеха и непринужденного общения. И туча табачного дыма. Я был там одним из немногих некурящих. Так что сидеть там и смотреть — особенно на девиц с мундштуками в руках, старавшихся подражать Айн Рэнд и Дагни Таггарт — было очень печально. Такая вот социальная метафизика[147].
Это были люди на третьем десятке лет, еще находящиеся в стадии становления, сидящие у ног гения. Так бывало отнюдь не всегда, но жизнь многих сводилась к объективизму и к Айн Рэнд. Единственным исключением являлся Алан Гринспен, обладавшей независимой карьерой. Чего еще можно ждать от общения в подобной компании? Они еще не созрели, они пребывали в священном трепете, на них было нетрудно воздействовать, повлиять, устрашить. Обстановка была подавляющей, и в некоторых случаях психологически и творчески притупляющей и парализующей. Боюсь, что для некоторых присутствие на этих вечерах было сомнительным благом.
Не соприкасался, как, думаю, и все остальные. Весь вечер он сидел в кресле, обычно в углу, и почти ничего не говорил. Иногда я подходил к нему и пытался занять разговором, потому что мне было неуютно видеть его проводящим три-четыре часа в этом кресле с тонкой улыбкой на губах, пока жена его правила бал. Он всегда был очень любезным, но отстраненным.
