— О, это совсем неважно! Он дракон, член совета правления, богат, знатен и имеет немало власти. Он женат, и у него есть законные наследники. Меня в его жизни не должно было быть, но все решил случай. Точнее, череда разных случаев. А моя мать горгулья. Она служила под руководством отца, как ты — под руководством Патрика Рабана. Только еще до войны. У них тоже складывались неплохие отношения. Она ему нравилась. Очень сильно. Его влекло к ней.
— У них был роман? — предположил Колт, когда Блор снова замолчала.
— Он уже был женат. Моя мать на такое не пошла бы. Быть любовницей дракона — полбеды, но быть любовницей женатого дракона… Это не для воина-горгульи, понимаешь?
— Понимаю. Но тогда что?..
— Не всегда детей делают в любви, — перебила Блор резко. — Иногда женщина просто уступает силе.
И снова повисла тишина, на этот раз давя не только на уши, но и на плечи томительной неловкостью.
— Ясно… — только и смог выдохнуть Колт через какое-то время.
—
— Прости, я не знаю, что еще можно на это сказать, — несколько раздраженно отозвался он, почему-то испытывая неловкость из-за поступка совершенно незнакомого ему мужчины, который даже не был горгульей. — Не знаю, как на такое реагировать.
— Да неважно, — пробормотала она тоскливо. Возможно, даже рукой махнула, но он не видел. — Не знаю, почему мама родила меня. Есть же зелья всякие… До года я была с ней, но потом у меня проявилась печать. Печать дракона. И она отдала меня отцу. Почему он принял меня и даже удочерил, не побоявшись гнева жены и других детей, я тоже не знаю. Точно не из любви. Может быть, ему просто было стыдно.
— Совестливый дракон? — не удержался Колт. — Что-то новенькое.
Она тихонько рассмеялась, но смех этот прозвучал невесело.
— Да уж… Но так или иначе, а я выросла в его семье и ничего этого не знала до поры до времени. Просто всегда чувствовала… свою неуместность. Не скажу, что в семье отца меня как-то специально обижали. Нет, его жена вела себя очень достойно, сдержанно, хотя вряд ли знала всю историю моего появления на свет и наверняка предполагала роман на стороне. Но мне она не мстила. А то, что она меня не любила… Так это нормально. Требовать от нее еще и любви было бы несправедливо, правда?
— Пожалуй, — неуверенно ответил Колт, не зная, чего хочет больше: чтобы она продолжала или чтобы замолчала.
— Вопросами о своем происхождении я стала задаваться лет в двенадцать. Приставала к отцу с расспросами, он, конечно, только злился в ответ. А потом однажды я встретила ее. Мою мать. Она тогда уже не служила в страже отца, но что-то снова привело ее в его дом. В тот момент, когда она увидела меня, а я ее, когда наши взгляды встретились, я все поняла. Поняла, кто она, хотя мне никто ничего не сказал. Я кинулась к ней с объятиями и все теми же вопросами. Она выглядела растерянной, но отрицать ничего не стала. И рассказала, как все случилось. Без прикрас и замалчиваний. А мне было тринадцать лет. Представляешь, каково узнать такое в тринадцать? Представляешь, каково вдруг найти мать и сразу узнать, что она даже смотреть на тебя не может, потому что ты ей напоминаешь о самом ужасном моменте в ее жизни?
— Нет, — честно признал Колт, поскольку Блор снова замолчала, давая понять, что это не риторические вопросы. — Мне трудно это представить.
— Конечно. Это даже осознать трудно, когда оно с тобой происходит. Я была… уничтожена ее откровениями. Мне хотелось умереть, но жажда жизни, видимо, оказалась сильнее. Уже давно шла война, но мы были далеко от нее. И я только через несколько месяцев впервые услышала об Энгарде Колте. Ты тогда стал героем Содружества…
— Я потерял любимую женщину и искал смерти, — поправил он. — Но в любой ситуации выживал ради дочери. Слава героя стала побочным эффектом.
— Это совсем неважно. — Блор явно улыбнулась. — Важно то, что ты стал
— Но она так и не состоялась…
