– Ерунду ты говоришь, Дима. – Арсентьев через одеяло потрепал гостя по колену. – И зубы еще острые, и нюх дай боже. Выспишься хорошо, и все пройдет. Доброй ночи!
– Я тебя как человека, как товарища прошу, – с внезапной угрюмостью сказал гость. – Неужто я тебе не все отработал?
Арсентьев еще раз потрепал гостя по колену и ушел в другую комнату. Слышно было, как он раздевается, заскрипела кровать, погас свет. Гость тоже скрипнул пружинами, вздохнул, и словно бы в ответ Арсентьев миролюбиво сказал из темноты:
– Наводи пока что всюду полный порядок. А там видно будет…
В камералке Князев сидел у окна и занимал это место не только по праву начальника – удобней было работать с микроскопом. Слева от него стоял чертежный стол Афониной. Она окончила текстильный техникум, но в Туранске не было легкой промышленности, и Афонина летом маршрутила с мужем, а зимой исполняла черновые планы и была на подхвате. Малого росточка, она чертила стоя, навалившись животом на доску и высоко открывая сзади ноги. Иногда она чересчур увлекалась работой, и тогда сидевший у нее за спиной молодой неженатый инженер Игорь Фишман ерзал и выходил курить, а Афонин начинал покашливать и наконец громким шепотом звал: «Татьяна!» Таня из-за плеча косила на мужа круглым карим глазом и одергивала платье. Впрочем, такое происходило только осенью и весной. Зима диктовала непреходящую моду на лыжные брюки.
У двери боком к окну сидели в затылок друг другу Высотин и Сонюшкин – старший техник с крепким, стриженным под «бокс» затылком, подмороженным рыхлым носом и плутоватыми глазами цвета болотной ряски. Он и Фишман летом работали в отряде Афонина.
Шесть столов, шесть человек, камеральная группа. Они же – проектанты.
Застряв на середине фразы, Князев смотрел в окно на белую улицу с зародышами сугробов. Рассвело недавно, сумрачно было и тихо, шел снег. Четвертые сутки ровно и заботливо присыпал он крыши черных приземистых изб, замерзшие воды, болота, уснувших комаров, прятал под собой неприметные таежные тропы, пепелища костров, полузавалившиеся шурфы, сыпал и сыпал, словно отбирал у людей право на отвоеванные летом крохи, – честный зимний снег, лежать которому до конца мая.
Приятно было наблюдать этот нескончаемый снегопад, как приятно глядеть на живой огонь, на бег волн, на дождь, когда сам под крышей и в тепле. Лета, казалось, и не было. От него остались только воспоминания – то отрывистые и туманные, то пронзительно яркие.
Князев оторвал взгляд от окна. Сотрудники прилежно трудились, лишь Сонюшкин уставился в стену перед собой и сосредоточенно ковырял в носу.
– Юра, палец поломаешь, – сказал Князев.
Сонюшкин вздрогнул и убрал руку, все засмеялись.
– И-и-ипо-ммощно вы меня,- выговорил Сонюшкин. – Так вообще можно йето… йето вот… заикой стать!
В коридоре затопали, зашаркали, кто-то по-хозяйски распахнул дверь. Вошел румяный с холода Арсентьев, за ним высокий худой человек с темным лицом и белыми волосами. Играя ямочками на пухлых щеках, Арсентьев поздоровался, широко обвел рукой комнату:
– Геологопоисковая партия номер четыре во главе с Андреем Александровичем Князевым. А это, – он указал на незнакомца, – Дмитрий Дмитрич Пташнюк, мой заместитель, по административно-хозяйственной части.
Когда начальство удалилось, Высотин заметил:
– Черен, аки грех.
– Красивый, но не симпатичный, – подхватила Таня.
– йето… йето… а-кк… конокрад!
Фишман тихо засмеялся, он всегда смеялся тихо, как бы про себя. Афонин благоразумно промолчал. А Князев вернулся за письменный стол и в задумчивости почесал нижнюю губу – вот и подкрепление к Арсентьеву прибыло.
Клуб в центре Туранска чуть отступает фасадом за порядок деревянных домов, и место это называется площадью. Посреди невесть для чего врыт столб, обычный телеграфный столб, но без проводов. Поселковые псы, которых в Туранске не меньше, чем людей, оставляют здесь свои визитные карточки, и к концу зимы основание столба обрастает сталагмитами. Клуб – предмет гордости туранцев, он двухэтажный и наполовину из кирпича. Большая фанерная афиша на высоком крыльце извещает то о новом фильме, то о лекции, а по пятницам и субботам – о танцах.
Незадолго до конца рабочего дня Князева позвали к телефону.
– Андрюша, здравствуй, – сказал в трубке тонкий с ехидцей голосок, и Князев узнал Тамару Переверцеву. – Как жизнь? Голова не болит после бани?
Князев покосился на секретаршу, недовольно спросил:
– Тебе Сашку позвать?
– Нет-нет, я с тобой поговорить хочу. Так не болит?
– Томка, мне некогда!
– Где это вы вчера с Сашкой набрались, а? – вкрадчиво спросила Тамара.
Князев замялся. Вчера после бани они действительно выпили в буфете по стакану мутного перемерзшего вермута, и Сашка сказал, что пошел домой. Но не подводить же друга…
– Понимаешь, встретили кое-кого, ну и…
– Да-да, встретили школьного товарища, год не пей, а после бани выпей, мужская солидарность – знакомые штучки. Слава богу, девятый год замужем. Ну, хорошо, ладно. И не такое прощала. Слушай. Сегодня пятница, женская баня, а мы, между прочим, тоже люди.
– Ну, так на здоровье!
