Иногда Князев спрашивал себя: смог бы он круглый год и год за годом заниматься одним и тем же, – скажем, работать бухгалтером или возить пассажиров по одному и тому же маршруту, или стоять за прилавком? Наверное, не смог бы, сбежал через неделю от однообразия. А тому же бухгалтеру, водителю или продавцу покажется скучным и недостойным делом рисовать цветными карандашами на листе бумаги. Кому это надо, за что люди деньги получают? А уж бродить по тайге – в гробу они видели эту романтику.
Думая таким образом, Князев пытался представить себя не геологом. У людей обычно в запасе несколько профессий, которыми они владеют или хотят овладеть. У Князева не было такого резерва, он видел себя геологом или никем, и это иногда пугало. Вдруг что-нибудь случится с ногами или вообще со здоровьем – так что нельзя будет ходить в поле, – куда он тогда? Ну, уедет с Севера, ну, устроится куда-нибудь, будет тянуть лямку изо дня в день, заставит себя найти в работе какой-то интерес… И все равно не даст покоя сознание того, что совершил вынужденную посадку, все вкривь и вкось, жизнь исковеркана.
В такие минуты Князев с внезапной, удивлявшей его самого мнительностью прислушивался к своему организму, пытаясь уловить ритм сердца, сомкнутыми пальцами давил те места, где, по его предположению, находились желудок и печень, однако никаких симптомов нащупать не мог. С внутренностями все, кажется, было в порядке. Радикулит, правда, беспокоил – не получался «мостик», костяшки пальцев при наклоне туловища вперед не доставали пола, и вообще спина как-то закостенела, но с этим можно было мириться, а на случай обострений был у Князева один проверенный рецепт: растирка скипидаром и компресс из кислого ржаного теста.
Он понимал, конечно, что полевикам Заполярья год работы засчитывается за два недаром, что еще десять, от силы пятнадцать лет – и поневоле потянет на конторскую работу. Но прийти к этой неизбежности надо постепенно, исподволь – как к старости…
Последнее время на него все чаще – из мозаичного разноцветья шлифа, с испещренной значками карты фактматериала, из окна камералки, обросшего толстым слоем инея, даже из тарелки со столовскими щами – глядело нахмуренное лицо с плотно сжатым маленьким ртом и клубеньками щек. Было ясно, что Арсентьев не намерен прощать ему ни малейшего промаха. И лучший способ защиты – нападение – здесь не годился, потому что на кого нападать? На начальника экспедиции? Он кругом прав, он борец за государственные интересы, он против нарушителей и волюнтаристов, он все вопросы решает коллегиально. У тебя – принципы, а у него – административная власть. Маневрировать? Не подставлять себя под удары? Загородиться бумажонками на все случаи жизни? Просто не давать повода? Не давать… Постараться не давать. Есть и другой выход: пойти к нему, выложить все, что думаешь о нем, и – заявление на стол. Север велик, без работы не останешься. А потом, как только устроишься, перетащить своих ребят – им все равно жизни не будет. Только вот месторождение Болотное за собой не перетащить… Да и Арсентьеву нельзя такого подарка делать, слишком он этого хочет.
Арсентьев думал о Князеве реже, чем Князев о нем, и это понятно: забот у Николая Васильевича было гораздо больше. Но если уж он вспоминал о камералке, то и о Князеве тут же вспоминал. Выслушивая доклады Нургиса, проявлял повышенный интерес к партии Князева, на планерках – то же самое, и при этом не считался с тем, что недобрая его пристрастность бросается в глаза. По его убеждению, Князев был вреден для производства и для коллектива, и Николай Васильевич старался, чтобы и остальные это поняли.
Прибыли, наконец, аэрофотоснимки, заказанные еще год назад. Все им обрадовались и полдня толпились у стереоскопа, рассматривая с километровой высоты места, по которым ходили летом, узнавали их и не узнавали – такое все было аккуратное, чистенькое, ровное, как в ухоженном парке. Приятные воспоминания перемежались восторгами по поводу того, как четко дешифрируются на снимках разрывные нарушения, как достоверно, по смене растительности, отбиваются осадочные толщи. Не карта будет, а конфетка, и вообще с такими аэрофотоснимками и в поле ездить не надо.
– Или наоборот – не выезжать с поля, – заметил Князев и разогнал публику по местам, а Таню Афонину попросил соорудить из картона плоскую коробку с клапаном.
Несколько дней назад Арсентьев издал приказ по камеральным группам, который предписывал «в целях упорядочения хранения секретных документов все планы, карты, полевые планшеты, аэрофотоснимки и другие закрытые материалы по окончании рабочего дня сдавать на хранение в упакованном и опечатанном виде в фонды экспедиции…»
С приказом ознакомили под роспись весь личный состав камеральных групп. В тот же день завхоз выдал каждой партии листовои картон для изготовления тубусов и папок.
«Чтоб все, как в лучших домах, – шутили камералыцики – Враг не спит».
