Ого! Кажется, в нашей семье не я самая кровожадная!
Перед глазами, словно наяву, проносилась картинка за картинкой, а сердце радостно стучало: любит. Он меня любит!
Подсматривать дальше не было необходимости. Я вынырнула из этого омута и оказалась лицом к лицу с Рониуром. Серые глаза смотрели с напряженным ожиданием. Я не стала ничего говорить. Просто легонько провела кончиками пальцев по щеке, поднялась на цыпочки и потянулась губами к его губам.
Но стоило только прижаться к его телу, вдохнуть его запах, как все ощущения той упоительной ночи всколыхнулись, накрыли с головой, жаркие, пряные, бесстыдные… Смешались с отчаянием и тоской последних дней, с только что вспыхнувшей надеждой, с безмерным облегчением, и эта гремучая смесь огненной волной прокатилась по венам, вспыхнула искрами под кожей. В голове зашумело, живот свело сладким спазмом.
Я качнулась, едва устояв на ногах, обвила руками его шею и поцеловала, пылко и жадно. Он помедлил всего мгновение, потом прижал к себе и ответил так требовательно и жарко, что перехватило дыхание.
И мы оба словно сошли с ума, вжимались друг в друга и целовались до боли в губах, до сладкого озноба, не в силах оторваться, даже чтобы глотнуть воздуха. Вкус его губ, его руки, по-хозяйски сжимающие мое тело, мои ладони, скользящие под тканью рубашки по спине… И уже мало было одних поцелуев.
Он подхватил меня и усадил на стол. Я оплела его бедра ногами, и мир утонул в горячем тумане, где не было нежности и ласки, только грубый напор и неистовая страсть, яростная, первобытная, всепоглощающая.
Я уже не понимала, где он, где я, где заканчивается одно тело и начинается другое, лишь летела с ним все быстрее, быстрее, и выше, и дальше… За грань, в ослепительную бездну наслаждения.
– Ты слышала новость? – Эрмилина подлетела ко мне на перемене, не дожидаясь, пока мы встретимся в столовой. – Бернадетт наказана: подвал! Причём столько дней, что, кажется, она, даже когда диплом получит, всё равно должна будет возвращаться сюда и убирать его!
– В самом деле? – рассеянно проговорила я.
Перед глазами все еще витал облик Рониура. Обрывки сегодняшней ночи оставались в памяти, заставляя меня сладко жмуриться и глупо улыбаться. Какое мне дело до Бернадетт?
– Как? Ты разве не знаешь? Записки же!
Эрмилина была в таком восторге, что понадобилось время, чтобы узнать подробности.
Кто-то из студентов, кому Бернадетт разослала «мои» записки, не воодушевился и хотел просто выбросить послание, но сначала показал его своему приятелю. И – удивительное совпадение! – тот получил точно такое же. И даже попытался назначить мне свидание, которое я, разумеется, с негодованием отвергла.
В общем, они решили, что что-то тут нечисто, и отнесли эти образчики эпистолярного жанра ректору, а тот быстро вычислил, кто настоящий автор.
Легенда гласила, что ректор лично отчитал Бернадетт и сказал, что, если она продолжит в том же духе, когда-нибудь (разумеется, не в его академии, а после) какой-нибудь нервный маг её таки проклянёт. И посрамлённая Бернадетт под грохот швабр и вёдер отправилась чистить подвалы.
Слух о причине наказания дошёл до Гариетты, так что теперь Бернадетт драит самые большие и захламленные залы. А моё честное имя вроде как восстановлено…
Только вот мне теперь до этого не было никакого дела.
Я была счастлива. Всё складывалось, и всё было отлично. Я просыпалась по утрам и обнаруживала Рониура рядом. И каждый раз сердце сжималось от счастья, и каждый раз было немного страшновато: вдруг всё это – просто сон? Потому что не может же быть так хорошо.
Он находил на меня время. Мы убегали на пикники и долго любовались закатом. И говорили обо всем. Я – о своем мире и о своей семье. Он – о своей жизни. О родителях, которые умерли почти сразу после того, как он поступил в академию. О лучшем друге Аларде, которого не стало. И даже о Лиаре.
Я больше не ревновала.
Невозможно было ревновать…
Между тем пришло время экзаменов. Стоит ли говорить, что мне было не до них! Поцелуи интересовали меня куда больше, чем страницы учебников.
Но Рониур быстро призвал меня к порядку и усадил за учебники с девизом: «Лентяйкам и двоечницам – никаких поцелуев!»
Больше всего я боялась экзамена у магистра Алии. И не потому, что плохо знала ее предмет. Я еще помнила тот подсмотренный разговор между супругами. Ее приподнятую бровь и недовольное «Может быть, тут дело в какой-нибудь студентке? Которую тебе очень уж хочется обучать лично?»
Бр-р-р!
До сих пор мурашки по коже!
