Оберон прекрасно знал, что среди артефактов и магических принадлежностей могут найтись вещи, действительно способные напугать — но не за этой дверью. Туда много лет стаскивали старый хлам, который давно не работал и никого не смог бы бросить в дрожь.
Не боится же Элиза костей! Или боится? Оберон вдруг понял, что девушка может смотреть на привычные ему вещи совсем по-другому. И да, она может бояться костей и клыков. И сушеных нетопырей тоже.
Видя их, даже некоторые опытные волшебницы кривятся.
— Что с вами, Элиза? Все в порядке? — поинтересовался Оберон. Мимо пробежала стайка девушек с факультета предвидения, одарила их любопытными взглядами. Элиза растерянно дотронулась до лица и посмотрела на Оберона так, словно впервые увидела его.
— Я… я видела кое-что пугающее, — едва слышно проговорила она и схватила Оберона за руку. — Пойдемте скорее… пожалуйста.
Оберон не стал задавать вопросов.
Спустя четверть часа они вышли из замка, прошли по саду и оказались в его самой далекой и запущенной части. Здесь из земли торчали рыжеватые камни, словно старые зубы дракона, маленькие яблони красовались, показывая глянцевые темно-красные плоды, и домовые уже приготовили все, что нужно для обеда декана. Оберон поднял серебряную крышку с блюда, и над садом поплыл тонкий аромат цыплят в сливочном соусе с травами.
— Приятного аппетита! — улыбнулся он и протянул Элизе тарелку. Девушка посмотрела на цыпленка так, словно не понимала, как вообще можно есть, и Оберон добавил: — Невозможно одновременно есть и волноваться. А обед у нас очень вкусный, так что ешьте.
— Я не знаю точно, что это было, — промолвила Элиза. — Но я, кажется, видела свою мать.
Она все-таки смогла немного поесть, и еда привела ее в чувство: старые советы не врали. Оберон слушал, машинально кивал. Да, в малой лаборатории много лет стояло одно из зеркал Венфельда, но оно не работало уже тогда, когда Оберон был студентом.
Как-то ночью он забрался туда, откинул покрывало и долго всматривался в свое отражение — и не увидел ничего особенного, кроме прыща на правой ноздре. Зато Акима, который тогда был деканом факультета зельеварения, устроил Оберону взбучку: по ночам надо спать, а не лазать там, куда и днем соваться не велено.
— Это зеркало, которое показывает прошлое, — сказал Оберон. Элиза смотрела на него растерянно и нетерпеливо, словно только он мог дать ответы на все ее вопросы. — Та девушка, которую вы видели, как-то связана с вами. Говорите, ваша мать?
Элиза кивнула.
— Я почти не помню ее, — призналась она. — Моя мать умерла, когда мне было четыре. Так, просто светлый силуэт в памяти и сказки, которые она мне рассказывала. Но мне почему-то кажется, что это именно она.
Слова прозвучали с искренней горечью и стыдом, словно Элизе было не по себе от того, что она не помнила материнского лица.
— А портреты? — спросил Оберон, отдавая должное салату.
— Отец тогда был небогат, — ответила Элиза. — У него не было денег на художника. Но я знаю, что они познакомились в маленьком поселке на краю Заболотья, и отец влюбился в мою мать. Знаете, он ведь так и не женился потом…
Оберон во многом понимал генерала.
— Вы, возможно, видели какой-то эпизод из жизни вашей матери, — ответил он. — Зеркало Венфельда показывает тех, кто состоит в родстве или дружбе. Но тут есть еще один вопрос.
Во взгляде Элизы светлой рыбкой проплыло любопытство. Она взяла еще один кусочек цыпленка, и Оберон обрадовался. Ожила.
— Венфельд создавал в определенном смысле живые зеркала, — сказал Оберон, невольно чувствуя себя лектором за кафедрой. — Они жили и умирали, и то зеркало, которое стоит в малой лаборатории, умерло уже много лет назад. Из него ушла вся магия. Такие зеркала следует потом разбивать, но Акима решил его оставить. Мол, надо проявить уважение.
— Боже мой… — прошептала Элиза. — Но клянусь, я все это видела! Мне не показалось.
— Значит, вы как-то оживили его, — ответил Оберон. Ему это не нравилось. В зеркалах сочетается слишком большое количество магических сил. Если мертвое зеркало пришло в себя и заработало, значит, на него повлиял очень сильный волшебник.
«Примерно такой же сильный, как Паучья ведьма», — подумал он. В день убийства Женевьев та сокрушительная мощь, которая выплеснулась из ее души в момент смерти, разбила все зеркала в западной части города.
— Это плохо, — сказала Элиза. — Я вижу по вашему лицу, что плохо.
Оберон улыбнулся и ответил:
— Не плохо. Но непонятно. Очередная загадка, которую мы разгадаем. Сколько их у нас уже накопилось?
Кажется, его уверенность взбодрила Элизу. Она сделала глоток сока и заметила, посмотрев по сторонам:
— Здесь красиво. Таинственно.
— Да! — улыбнулся Оберон. — Я всегда здесь сидел студентом. Тихо, уютно. Чувствуешь себя защищенным.
