В тот же вечер Хут давай звонить этому курсанту, Вовке Чернову, и посвящать его в план операции. У этого курка папа геройствовал в длительной загранкомандировке, а маманя была зав. гинекологическим отделением здоровенной больницы МВД. Чтоб не сдохнуть от скуки маман заваливала себя клинической работой и частенько брала суточные дежурства. На Хутово счастье, она дежурила и в следующее воскресенье. Успокоившись от такого удачного начала, Хут попросил принести ему негатив с семейного портрета. В советское время в любом фотоателье делали такие большие черно-белые портреты, и негатив всегда отдавался заказчику. Потом Хут сделал еще звонок одной из своих многочисленных подружек, при этом он выбрал девочку с весьма низким голосом. Он быстро дал ей под запись номер телефона и попросил позвонить по этому номеру в определенное время в воскресенье, чтобы поговорить с одной интеллигентной парой от имени его матери. Девочка страшно удивилась, но просьбу пообещала выполнить.
На следующий день Хут отправился в Дом Быта. Помните улочку, что упирается в Лебедева возле Штаба? На той улочке в 70-80х годах были пара рюмочных, где ошивались в основном адъюнкты-ординаторы и Первый Факультет, а напротив - монстр советского соцкультбытобслуживания. Там делалось все, и в основном все плохо - от ремонта бытовой техники, до фотографий. Хут нашел самого опытного фотографа, которого знало не одно поколение "академиков" - старого "земляка" пингвина Айсберга, еврея Моисей Маркыча. 99% Моисейкиных фоток изображали людей в форме. У Маркыча всегда подозрительно тряслись руки, но мастер он был что надо. Хутиев вытащил негатив и сказал: "Вот это - они. А перед вами - я. Нужно что бы я был с ними - одна прочная семья".
Моисей Маркыч положил негатив на белое стекло и изрек: "Ви, кугсант, на отца не похожи. Если одна семья - ото азухенвэй, надо папе лисину закгыть, а то такой этот полковник - как шлимазл Ленин, а ви - как Пушкин. Так не бивает, но исключительно для такого кгасивого гоя как ви, за двадцать пять гхублей - будет! Ви читали поэму ребэ Маяковича "Что такое цорес и что такое нахес?" Пока у вас в гхуках один нахес. Но стагый Моня знает, как тут навести ажур! Довегте дело дгугому - ото шалом, никто не повегит семейной идиллии на это фото. Всего двадцать пять гхублей!"
Но Хутиев был из Сочи и предложил ровно пятерку. Моню это унизило и оскорбило, он ведь привык к неторгующемуся, в своей основной массе, контингенту военнослужащих медицинской службы. Четвертной в то время - это были деньги! После некоторого препирательства Маркыч наконец изрек: "Ви такой жадный кугсант, что я вас вигоню если ви не согласитесь на десять гхублей. Это мое последнее слово для вас! Всего десять гхублей и завтга ви будете членом этой почтенной семьи! Ото за такое дело - это дешевле грхязи!"
Хут понял, что за следующим этапом торга будет приступ стенокардии у старого еврея. Поэтому он с выражением крайней признательности положил червонец и уселся на стульчик под лампы. Моисей Маркыч что-то долго вымерял рулеткой на полу, потом линейкой на негативе и наконец принялся настраивать свой деревянный фотоаппарат, похожий на гибрид собачьей будки и гаубицы времен Первой Мировой. Затем маэстро принес здоровый кусок ватмана и белую простынь, после чего минут пять бегал вокруг Хута, кутая его в тунику, на манер шкуры у неандертальца, Мастер укреплял простынь булавками постоянно сверяясь с негативом. Наконец прозвучали традиционные слова про птичку, пара щелчков, и Саня Хутиев довольный пошел домой.
На следующий день Маркыч все же выжал с Хута еще трояк - два рубля за рамку и рубль за стекло, покрывавшее портрет. А портрет получился что надо! Между папой и мамой сидел Вовка, их родной сын, а Хут стоял сзади, положив руки на плечи отца и матери, как-бы нежно обнимая свою любимую семью. Более того, у отца на фото за ночь отросла очень густая шевелюра, как у самого Хутиева. Учитывая, что у Сани было четыре годички и постарше лицо, а курсант на фото был совсем мальчишка с нашивкой первокурсника, то семейный портрет выглядел очень реалистично - папа, мама, плюс младший и старший братья.
В воскресенье, за полчаса до назначенного срока Хут с портретом подмышкой ввалился в полковничью квартиру в "военном" элитном доме на Ленинском Проспекте (черт его знает, как сейчас называется это место). Вовка, сын хозяина квартиры, быстро ушел, договорившись, что сигналом к возвращению будет классический шпионский знак профессора Плейшнера из "17-ти Мгновений" - цветок на подоконнике. Хут разделся, бросил форму на кровать в спальне, но так, чтобы было видно через открытую дверь, с претензией - это моя спальня. Далее он пошел в душ, прихватив полковничий домашний халат и тапочки. Там он сидел до звонка гостей. Двери он открывал со словами извинения за внешний вид - мол только из ванной, все по-домашнему.
