Суть состояла в том, что время не только описывалось в терминах гидродинамики, но уже были сделаны попытки выделить его материальную субстанцию. Сытые физики по всему миру строили накопители. В Стэнфорде уже выделили пять наносекунд Жидкого Времени, которые, впрочем, тут же испарились, а капля жидкого времени из европейской ловушки протекла по желобку рекуператора полсантиметра, прежде чем исчезнуть.
Про рекуператоры и спросил Липунов аспиранта, установки по обратному превращению жидкости во время еще были мало изучены, исполняли лишь служебную функцию.
Аспирант что-то жалобно поблеял о том, как совместится временная капля с прежним четырехвектором пространства времени.
Но Липунов уже не слушал. Незачем это было все, незачем. Судьба аспиранта понятна: чемодан — вокзал — Лос-Аламос. Что его останавливать? Не его это, Липунова, проблемы.
Но уже вмешался другой старикан, и его крики: «При чем тут релятивизм?!» — внесли еще больше сумятицы в речи диссертанта.
Впрочем, белых шаров оказалось все равно больше, как и следовало ожидать.
Мысль о рекуператорах как ускорителях времени еще несколько раз возвращалась к Липунову.
Последний пришелся как раз на предновогоднюю поездку на другую службу. Это была оборотная сторона жизни Липунова — поскольку он, как Джекил и Хайд, должен был существовать в двух ипостасях даже в праздники. Вернее, особенно в праздники.
Если в лаборатории два-три старика, выползая из своих окраинных нор, быстро съедали крохотный торт, больше похожий на большую конфету, то в другой жизни Липунов был обязан участвовать в большом празднике. Именно участие было его служебной обязанностью.
Дело в том, что согласно привычкам своей второй жизни Липунов был благообразен и невозмутим — настоящий английский дворецкий. Вернее, русский дворецкий. Он до глаз зарос серебряной бородой.
Мало кто знал, что Липунов отпустил бороду еще молодым кандидатом, когда обморозился в горах. Молодой Липунов двое суток умирал на горном склоне, и с тех пор кожа на его лице утратила чувствительность, превратилась в сухой пергамент, и всякий, кто всмотрелся бы в него внимательнее, ощутил бы холод отчаяния и усталости.
Но всматриваться было некому. Сын его несколько лет назад пропал: просто ушел на городской праздник и исчез. Так бывает в большом безжалостном городе — и это для Липунова было лучше, чем перспектива ехать в какое-нибудь холодное помещение, под яркий свет медицинских ламп.
Дочь давно уехала в Америку с однокурсником — молодым ученым. Жидкое Время отняло у него дочь, на волнах все того же Жидкого Времени, взмахивая грантами на прощание, уплыли у него зять с дочерью. С женой они разошлись в начале девяностых, когда ей надоело мерзнуть в очередях. Жены не было, и трагически пропал сын: пятнадцатилетний мальчик вышел прогуляться на День города и исчез. Итак, родных не было, а седая борода лопатой определенно была.
Борода была лучше фамилии, потому что иметь в России фамилию «Липунов» — все равно что быть Пожарским.
Борода Липунова пользовалась неизменным спросом под каждый Новый год. Высокий старик Липунов был идеальным Дедом Морозом.
Итак, он ехал в троллейбусе в скорбном предвкушении новогодних обязанностей. Схема рекуператора снова встала у него перед глазами, он задумался о радиусе искажения временно€го поля. Все выходило как в шутках юмористов времен его молодости — тех юмористов, которые предлагали убыстрить время на профсоюзных собраниях и замедлить его потом для созидательной деятельности.
В отличие от эстрадного юмора, Жидкое Время должно было пульсировать в рабочем объеме рекуператора, а потом распыляться вовне. Туда-сюда — на манер того рекуператора, что прокачивал электрическую кровь в метре над ним — на крыше троллейбуса. В принципе, нужно было только переохладить объем…
Но в этот момент сзади подошла старуха-кондукторша и постучалась ему в спину, как в дверь. Липунов обернулся — и старуха признала в нем неимущего пенсионера.
Липунов улыбнулся ей, быть может, своей сверстнице, присел, но миг был упущен. Воображаемая капля перестала распадаться в его схеме, и рекуператор растворился, как пар от дыхания в морозном воздухе.
На следующей остановке в троллейбус вошла Снегурочка в коротеньком синем полушубке. Она махнула радужной купюрой и, не спросив сдачи, сунула ее кондукторше. Отвернувшись к заиндевевшему стеклу, она нарисовала ногтем сердце, затем какой-то иероглиф и, наконец, три шестерки рядом.
— Тьфу, пропасть. Что и говорить о научном знании, — Липунов вытащил газету и уткнулся в нее.
