Горский остался в гостиной один. Он заканчивал список и понимал, что тот достаточно скуден. Но предложить Игорю принять участие в этом театре абсурда не мог. Оставив злосчастный список на камине, Святослав двинулся по направлению к своей комнате, чувствуя, что валится с ног от усталости. Все происходящее оказалось для него слишком сложным испытанием. Сильное напряжение, исходившее от окружающих его людей, угнетало. В особенности от тех, кто не был ему безразличен. Горский не умел различать собственные чувства, не мог дать им определения, как не мог понять и чужие. Но не мог понять – не значит, что не чувствовал. В этом и был весь цимус. Все эти чувства и эмоции, в том числе собственные, нещадно давили на него, выжимали все соки. Его панические атаки на четвертом году обучения участились. А со смерти Василевской стали настолько частыми, что Горский прикладывал колоссальные усилия, чтобы собрать себя по кусочкам, вернуть прежний облик – подобие человека.
Дубовицкий был единственным человеком, который знал о расстройстве Горского и принимал его как данность. Не понимал. Игорь плохо разбирался в сложных вещах, понимание которых требовало больших эмоциональных усилий. Но принимал. Святослав не скрывал своего изъяна, никогда не превращал это в тайну, но умалчивал, чтобы избежать лишних, абсурдных и чрезмерно любопытных вопросов. Все в академии считали его безразличным, безэмоциональным, холодным, нелюдимым, жестоким, брезгливым, высокомерным – и этот список определений был слишком обширным. Всего не упомнишь. Впрочем, Горский не возражал. Не возражал и не пытался кого-либо переубедить. Он боролся со своим расстройством, улучшал социальные навыки день ото дня, копируя поведение людей в той или иной ситуации, в особенности подражая тем, с которыми жил – своим родителям. Соблюдать установленные правила, вести себя так, как положено, было проще всего. Это позволяло Горскому держать свои эмоции под контролем, насколько это было возможно.
Святослав твердой поступью шел по коридору, минуя общую гостиную старост, комнаты Кауфмана и Белавина, и остановился напротив двери с табличкой: «Дубовицкий И. Староста факультета живописи». Он накрыл белесой ладонью рельефную поверхность. Размышлял, взвешивал все за и против, обдумывал возможные варианты действий и их последствия. Сомневался. Меж тем дверь распахнулась, и в проеме показалась голова Дубовицкого – светлые волосы небрежно собраны в хвост на макушке, лицо уставшее, словно Игорь не спал несколько ночей, глаза отекшие и покрасневшие.
– Долго еще будешь топтаться? – хрипло спросил Игорь. На вопросительный взгляд Горского добавил: – Я тебя по шагам узнал.
– Вот как, – заторможенно выдавил Святослав. – Думал, ты в мастерской.
– Заходи, – Игорь шагнул вглубь комнаты, впустил Горского и поспешно закрыл за ним дверь – последовал характерный щелчок. – Пришел фамилии узнать?
– А ты знаешь? – парировал Горский и тяжело опустился на кровать.
– Некоторых с нашего факультета, – устало ответил Игорь. – Василек… – запнулся, поджав губы, – Соня в основном с одногруппниками общалась. Но они ее не особо любили, – он не понимал, зачем уточнял. – Выскочкой она была, чертовой всезнайкой. Постоянно вступала в жаркие споры с профессурой, а потом всю группу из-за нее наказывали, как в детском саду. Не любила людей. Считала, что они в большинстве своем глупы и недалеки. Особенно ровесники. В клубе из необходимости состояла, поэтому и пошла к Королевой в кондитерский. Бажене только численность была нужна, чтобы клуб не прикрыли, а посещаемость не интересовала. В спортивный комплекс Соня ходила, только чтобы посмотреть, как я стреляю, – Игорь говорил не умолкая, словно прорвало плотину молчания, и слова беспорядочным сильным потоком хлынули с уст. – Вероника хорошая девчонка. Соня с ней дружила. Но у той в последнее время были какие-то проблемы, и Василевская много переживала из-за нее. Я ничего не спрашивал – мне было не интересно. Если она была не на парах, значит, где-то возле меня вертелась, думая, что я не вижу. Наблюдала за мной издалека. А я видел, все замечал, – Игорь сделал глубокий вдох и короткий выдох, сел на стул. – С Колычевой они сблизились после того случая. Не знаю, как так вышло, но Соня стала заступаться за нее. Меня это жутко раздражало, и я всю злость на ней срывал. И так по кругу. Насчет Вишневского ничего не знаю. Соня никогда не упоминала, а я их вместе никогда не видел, – Игорь потупил взгляд и замолчал.
– Это исповедь была или фамилии для списка? – спросил Горский, упираясь локтями в колени.
– Что? – Игорь посмотрел на Горского растерянно.
– Значит, ты знаешь не больше нашего, – сухо подметил Святослав. – Я должен спросить тебя об этом еще раз. – Горский сделал небольшую паузу и внимательно посмотрел на друга. – Это точно не ты?
– Ты… – Игорь ошарашенно глядел на Святослава, не в силах произнести и слова. Жгучий ком встал поперек горла. – Ты… совсем сбрендил?!
– Ладно-ладно, – устало согласился Горский, не желая развивать эту тему. – А что насчет девушек, которые донимали Соню и Васю?
