– Ничего не знаю об этом, – сухо произнес Игорь и чуть обиженно поджал губы.
– Ой ли? Мы прекрасно знаем, кто это был и почему. Не так ли? Твои бесконечные игры в любовь и пустые отношения не прошли бесследно, как видишь. Не думал, что кто-то сделал это из ревности? Опять встречался с кем-то параллельно?
– Что делать? – Игорь сел рядом, проигнорировав вопросы Горского. – Теперь-то мы точно знаем, что это убийство. Она не из-за меня, понимаешь? Не сама… Вдруг ты прав? Вдруг это правда кто-то из… А может, у нее кто-то был? Кто-то другой, и он…
– Возьми себя в руки, – Горский накрыл колено Игоря ладонью. – Понимаю, ты расстроен, но для этого есть следствие. Расскажешь все то, что тебе известно, следователю, когда он спросит. И все. Это нужно было раньше пресекать, теперь уже нет смысла обсуждать.
– Ты не понимаешь, – возражал Игорь.
– Послушай, Гор, – терпеливо начал Святослав, не дав Игорю возможности договорить. – Ни ты, ни я не знаем, что произошло с Василевской. Это действительно мог быть кто угодно. Ты не можешь знать наверняка, с кем она общалась, какие у нее были конфликты и с кем она была близка. Сам сказал, что не особо-то и интересовался ее жизнью…
Игорь лишь досадливо поджал губы и опустил голову с тихим вздохом. Все, сказанное Святославом, было правдой. Горькой, но все же правдой. Он ничего не знал о Соне, лишь получал всю ее любовь, не отдавая ничего взамен. Ни себя, ни своего времени, ни своего внимания. Сожалел ли он сейчас об этом? Отчасти. Ему жаль, что он не знал достаточно, чтобы быть полезным для следствия.
– Вы никогда не афишировали ваши… – Горский неопределенно повел плечами, – …
– Если это так, то Колычева должна знать об этом. Так? – Игорь нервно провел ладонью по выбритому затылку. – Может, и Вероника тоже, но ее уже нет в кампусе.
– Возможно, Вася знает, но говорить следователю о Соне она ничего не станет. И еще… Дневник Сони я сжег. Это к слову, чтобы ты знал.
– Что ты сделал?! – Игорь зашептал, словно в бреду. – Зачем? Почему? Вдруг там было что-то важное, придурок?!
– Я же не знал, что ее убили, – огрызнулся Горский, на мгновение смежив веки, и попытался успокоиться. – Ты говорил, что не хочешь…
– Ладно, – сухо перебил его Игорь. – Почему ты так уверен, что Колычева не будет давать показания?
– В день, когда нашли труп, она сказала следователю, что никогда не знала Василевскую, – Горский поспешно освободил две верхние пуговицы рубашки из петель, дернул ворот, словно не хватало воздуха. – Если она сейчас скажет, что дала заведомо ложные показания, то будет выглядеть максимально подозрительно. И в последующем ее слова могут не вызвать доверия…
– Почему она соврала? – Игорь злился. Неожиданный прилив ярости накрыл его с головой. – Они были так близки, а теперь, когда все это произошло, она решила остаться безучастной?.. – больше утверждение, чем вопрос. – Чертова дура!
– Это не она… – хотел было возразить Горский, но дыхание сперло. Святослав изо всех сил пытался контролировать приступы тошноты, которые волной подкатывали к горлу.
– Ты в порядке? – Игорь встревожился, накрыл ладонью спину Горского, поглаживая ритмично, успокаивающе, иногда похлопывая.
Горский часто задышал. Лоб и шея покрылись холодной мерзкой испариной. Тонкая ткань рубашки неприятно прилипла к спине там, где покоилась горячая ладонь Игоря. Святослав прикрыл веки, попытался прислушаться к своим ощущениям. Тщетно. В ушах стоял гул вкупе с собственным бешеным сердцебиением, сознание путалось, не позволяя выразить хоть какие-то мысли.
Плотину словно прорвало. Слезы нещадно вырвались с глаз и сильным, неукротимым потоком полились по щекам вниз, по подбородку. Капли разбивались о кулаки, которые Горский сжимал до белизны и онемения в пальцах.
Он уже не слышал, что говорил Игорь. Не мог и не хотел.
Василиса, нахохлившись, сидела в своем излюбленном кресле в музыкальном клубе. Подушечки пальцев беспорядочно и рассеянно скользили по холодному металлу любимого инструмента, касались клапанов и эски, а пустой взгляд застывших зеленых глаз был направлен в никуда. Новость об убийстве Василевской ошеломила Колычеву и ввергла в шок, который затем сменился зияющей пустотой.
