И вот как раз такой сон сейчас и снился Питеру. Он сидел в темной театральной зале, привязанный к какому–то жутко неудобному стулу. Спина ужасно затекла и невыносимо болела. Он хотел, но не мог проснуться. И ему приходилось дальше сидеть и смотреть жуткое представление. Перед ним танцевали чудовища, принявшие облик его близких. Одним из них была кукла с лицом его младшей сестры – высокая, с черными пустотами вместо глаз, она кружилась в иступленном танце. Ее руки, отвратительно непропорциональные, метались по воздуху в несуразных движениях. С ней танцевал полностью обнаженный мужчина, болезненно скрививший лицо в рыданиях. Его танец был неуклюжим, неустойчивым – вместо ног из его бедер росли руки, а ноги теперь начинались из плеч. В страдающем человеке Питер узнал своего брата, – любимого старшего брата, – и от ужаса у него похолодело на сердце. За танцем задумчиво наблюдал мальчик. Это был давно забытый друг Питера, с которым они вместе играли в детстве. Мальчик сидел, склонив голову, а его глаза завороженно уставились на монстров. Взгляд Питера упал ниже, и он дернулся от отвращения. Из живота ребенка, распоротого посередине, выползало нечто, похожее на пиявку, и оставляло за собой след липкой черной слизи. Во рту у существа были останки Мистера Мяуса, кота Питера. В центре всего этого кошмара возвышалась бесформенная груда человеческих органов, источавшая запах, как на мясном рынке. Из ее недр глухо доносилась веселая детская песня, которую Питеру пели родители, когда он был маленьким. Каким–то образом, груда подражала их голосам, и Питер, не выдержав, вскрикнул:
– Профессор, я же уже попросил прощения! Может, хватит? – болезненно простонал юноша.
– Питер, мой мальчик, ну как можно прощать человека, который ни в чем не виноват? Вы же, наверное, были заняты очень важными делами, раз не смогли нормально выспаться. Нет–нет, не отвечайте. Я все понимаю, не зверь же какой, право слово. У вас, Херрит, должны быть веские причины чтобы уснуть на МОЕЙ ЛЕКЦИИ!!!
А теперь вообразите, что тьму можно залить в формочки для льда и поставить в морозилку. Затем, кубики замороженной тьмы кидают в харрикен, в котором уже намешаны циничность с жесткостью, по пропорциям один к одному. Представьте, что этот коктейль принесли самому уставшему человеку в мире. А допив эту смесь, он, открыв кошелек, вдруг понял, что его обсчитали на баре. И, поднимая налитые кровью глаза, он начинает говорить.
Вот такая интонация была у голоса, зазвучавшего из–под сводов театральной залы, ставшей личным адом для неосторожного студента.
Питер вдохнул. Боль в спине и происходящие на сцене безумие были уже невыносимы. Питер выдохнул. И решил зайти с козырей:
– Профессор Гадес, с такими преподавательскими методиками у вас так снова студентов не останется…– еле слышно пробормотал он.
Детская песня резко оборвалась. Брат и сестра застыли в танцевальных па, замерев от ужаса. В стенах театра повисла гробовая тишина, которую нарушал только кашель склизкой черной пиявки, от неожиданности поперхнувшейся останками Мистера Мяуса.
– Что?! Что ты сейчас сказал?! А НУ ЖИВО К ДОСКЕ!!!
Демоны в ужасе закричали, предметы и стены начали извиваться как ошпаренные змеи, глаза Питера закрылись. А открывшись, глаза увидели лишь тетрадный лист, занявший все поле зрения. Питер поднял голову, и уже было открыл рот для зевка, как его тело без каких–либо команд со стороны владельца вскочило, и вытянулось по стойке смирно. Прямо перед его любимым куратором.
Скажите спасибо, что вам никогда не доведется испытывать тех чувств, которые вызывал профессор Гадес у своих студентов. Никто не знал, настоящее это имя или нет. Сам он эту интригу раскрывать не собирался, словно твердо решил, что тайну своего имени и происхождения он заберет с собой в могилу.
Куратор некромантов выглядел как поджарый, высокий, смуглый мужчина, возраст которого невозможно было определить. Но по слухам, ему было далеко за пару тысячелетий. Густая кучерявая борода полностью закрывала шею и была черной, как смоль. Однако, в длинных и густых волосах время успело отметиться серебром. А еще у профессора Гадеса была очень занимательная особенность, которую люди, не знающие его, могли посчитать забавной. Старик решительно не принимал никакой другой обуви, кроме кожаных сандалий.
Никто не исключал возможности, что «Гадес» всего лишь псевдоним, но с полной уверенностью об этом говорить не может никто. Кто–то считал его божеством, кто–то обманщиком, а кто–то был уверен, что он и то, и другое. Сам профессор Гадес о своей личной жизни не распространялся. Кто знает, может, оно было и к лучшему?
Если вы попробуете узнать жизни Гадеса до его преподавательской деятельности, то не услышите ничего, кроме сомнительных баек и историй, которые передавались из уст в уста среди студентов академии.
