— Приветствую вас, адепты. Если помните, год назад я оговорился, что называть вас адептами несколько преждевременно. Теперь я могу использовать это обращение в полной мере. Вы — адепты. Те, кто избрали путь постижения магии жизни и смерти через безмолвие и тишину. Вы знаете, на что идёте. Этот год будет во многом отличаться от предыдущего. Он будет интенсивнее. Сложнее. Да, пожалуй, это основное отличие. Вам будет гораздо, гораздо сложнее.
Можно подумать, кто-то ожидал, что будет лучше и проще! Я окинула взглядом однокурсников.
Джард Спэроу, высокий и мускулистый, неожиданно кивнул мне с какой-то подозрительно заигрывающей улыбкой. Этого только не хватало… Мэй закусила губу и перекатывалась с пятки на носок и обратно. Черноволосая Арта крутила головой по сторонам. Тоже посмотрела на меня и одними губами вопросительно произнесла «Ларс?». Я качнула головой максимально неопределённо.
— …особенно с учётом той трагедии, которая случилась всего несколько дней назад. Вы все об этом знаете, погиб юноша, который мог и должен был стоять сейчас рядом с вами. Мы непременно выясним все обстоятельства произошедшего, — последнее прозвучало как-то угрожающе, но, возможно, так показалось только мне. — Вы помните, что руководство Академии всегда старалось придерживаться принципа единства анимуса и анимы. Но в этом году мы приняли решение не занимать никем место Леннарда Вейла в память о нём. На факультете жизни будет обучаться одиннадцать адептов, а не двенадцать, что налагает дополнительные обязательства…
Одиннадцать, а не двенадцать! Меня как молнией ударило.
Габ полуобернулся. Неужели почувствовал..? Да нет, скорее всего, хотел сказать: одиннадцать, а не десять, значит, с Ларсом всё в порядке.
Хотелось бы верить.
Остальные слова ректора слились для меня в какой-то бессмысленный шумный комок. Главное я знала и так: слышать в полной тишине, говорить, не исторгая звука. Вот наша жизнь на следующие одиннадцать месяцев. Никто и не сомневался.
Сэр Лаэн оборвал своё выступление, не особо заботясь о логичности и своевременности концовки. Просто подошёл к крайнему в шеренге адепту, явно изрядно оробевшему и ни к каким особым сложностям не готовому, судя по бледному вытянутому лицу, Бри, провёл ладонью по губам. И — двумя ладонями по ушам сверху вниз, к плечам.
Габриэль сжал мою руку, а я его, опять же, нарушая правила. Поднялась на цыпочки и шепнула в ухо: «Я тебя люблю».
Мало ли, когда ещё удастся сказать…
И вдруг замерла, не веря собственным глазам. Последним в шеренге, крайним справа, стоял высокий и бледный, коротко стриженный юноша, который в первый момент показался мне незнакомым. И только моргнув несколько раз, я поняла, что это никто иной, как Ларсен Андерсон, худой и какой-то невероятно болезненный на вид, как будто последние дни он провёл в королевской темнице на допросах, а не на родном хуторе среди семьи. Ларс смотрел прямо перед собой и найти меня взглядом среди других не пытался.
Сухая ладонь сэра Франца Лаэна прошлась по моим губам таким знакомым, но всё равно пугающим прикосновением. А в следующий момент руки коснулись раковин ушей — и мир погрузился в тишину, словно под воду.
Если бы Габриэль не держал меня за руку, наверное, я бы вспыхнула, как сухая бумага.
Глава 41
Иногда мне кажется, что если бы разговорный час после заката вообще бы не сделали, было бы даже лучше. Проще. Слишком он разрывает каждый наш день на "до" и "после".
Первые недели три оказались не то что тяжелы — невыносимы. Кажется, что я не просто не слышу, а у меня голову засунули в жидкий янтарь и дали ему застыть. Она тяжёлая и совершенно непроницаемая, и все силы уходят на то, чтобы удержать её на плечах в вертикальном положении, не дать скатиться на землю, подобно чугунному шару на ненадёжной подставке шеи. Дышать тяжело.
По утрам нас будит комендант мистер Иртен, весьма своеобразным, надо сказать, способом — ветром. Его довольно слабой воздушной магии оказывается вполне достаточно, чтобы распахнуть окно и закружить по-осеннему холодный вихрь посреди жилища несчастного спящего без задних ног второкурсника. Теоретически окно можно глухо закрыть, но на практике риск проспать — с головой, погружённой в жидкий янтарь глухоты — возрастает в разы. Поэтому утро начинается с зябкой прохлады, упрямо проникающей под одеяло. «Извращенец», — написала я Мэй на нашей общательной табличке, а она только вытаращила на меня глаза.
