Севериан выпустил Элину из объятий и отодвинулся, давая прийти в себя и заново вспомнить, как дышать. Так и должно было быть. Нечего придумывать и мечтать. Но потеря столь редкого тепла заставила поёжиться. Даже руки потянулись обратно. Испугавшись этих странных мыслей и порывов, Элина сползла на пол и сделала вид, что очень заинтересовалась собственными коленями.
– А то, что наследник у него негодный и неправильный, возражать и перечить смеет, – за глумливыми словами горела ненависть. – Когда я попал в лазарет с якобы Скарядием, он учинил скандал сначала в Братстве Целителей, затем наведался к самим Защитникам и Путевикам. Твердил, что не мог потомок Чернобога подхватить эту гадость! А когда так и оказалось, и меня отпустили, отплатил за то, что выставил его дураком. Опять вспоминал брата, и тут уже я не выдержал… Если бы не ты, не знаю, что со мной стало.
Аделина приподнялась и обняла, вцепилась в него мёртвой хваткой. Её трясло не то от злости, не то от собственной беспомощности. Они искали утешение друг в друге, поддержку и заверения: «Я здесь. Ты не один». Когда Аделина отстранилась, то вновь попыталась строить из себя сильную и недвижимую. Да только слишком быстро захотела улизнуть:
– Я покурить. А ты ложись здесь. Измагард сам прискочит, никуда не отпущу. Эля, проследи.
Так они вдруг остались вдвоём. Повисла тишина, в которой и чужое дыхание было слышно, и свист ветра за окном. Севериан поднялся и заглянул в шкаф Аделины, похоже ища во что переодеться. Перебирая варианты, он то и дело хмыкал, видимо представляя, как бы смотрелся вот в этом узеньком золотом платьице или в бархатном халате. Остановился в итоге на голубой оверсайз футболке, которая не пойми как завалялась среди экстравагантных нарядов. Элина благоразумно отвернулась, стоило ему начать переодеваться и потянуться к ширинке брюк – только это осталось увидеть и, считай, сегодня узнала со всех возможных сторон. Мысль о том, что она уже может уйти и лечь спать, как-то не закралась. Сказала Аделина сторожить, значит, будет сторожить. Да и как будто им двоим не надо столько всего обсудить – найти бы только верные слова. Севериан залез под одеяло и выжидающе уставился – того гляди прожжёт затылок. Что, вопросы тебе подавай? Сам напросился.
– Уже не болит совсем?
Ожидал он, очевидно, другого и от того теперь потерялся, глупо моргая. Однако быстро собрался и, прищурившись устало, ответил:
– Ещё есть немного. Фантомная боль. Даже опытные целители не всегда могут без неё, что уж говорить о нашей Деле.
– Понятно.
Вновь повисла тишина. Элина не знала, как подступиться. Не хотелось лезть в глубоко личное – сама не раз сталкивалась. Но в то же время не давало покоя пресловутое любопытство. Знать его ближе, больше – могла ли?
Но Севериан, не выдержав, заговорил сам, выложил как на духу:
– Ты, наверно, думаешь, до чего жесток мой отец… Что ж, так и есть. Он ужасно консервативен, предан роду, во имя традиций сам возляжет на алтарь. Чего говорить о нас с братом? Мы постоянно прятались, лишь бы не попасться на глаза, забирались то в кладовую, да даже в усыпальницу. Но на занятиях некуда было прятаться, и отец отыгрывался: «Кем вы станете?», «Хотите опозорить наш род?». Учёба вдалбливалась наказаниями. Почему-то он был уверен, раз с ним поступали так, это верно, и на нас тоже подействует. Но не подействовало. Лишь взрастило такую ненависть!.. Мы сплотились против него, защищали друг друга, прикрывали.
Слово одно за другим соскальзывало с губ. Он уже не мог остановиться. Он задыхался, желая успеть сказать всё-всё-всё, пока осознание не ударило в голову – что и кому говорит.
– Но Евсею всё равно доставалось куда больше, ведь он старший, он наследник и замена отца в будущем. Одно время мы оба молились Богам с просьбой поскорее вырасти. Евсей клялся, что когда станет главой, прекратит эту глупую жестокость и глупые традиции, ведь Чернобог, каким бы злодеем не расписывали в летописях, потомков своих любил. Евсей обещал, что никто отныне не будет решать за нас, делать больно и давить своей силой. И я верил. Невыносимо стало, когда он уехал в академию. Некому было меня спасать, подставляться под наказания. Тогда я впервые услышал Далемира. С ним не было уже так страшно и одиноко, он постоянно что-то рассказывал и шутил, заполнял пустоту. Как-то я смог продержаться до академии – моей спасительной бухты. И прошлый год был самым лучшим: я нашёл друзей, брат рядом, никаких кнутов и пощёчин…
Севериан рвано вздохнул. Голос давно надломился – недалеко до слёз, но усилием воли заставлял продолжать:
