– Любовью обязательно надо делиться, не скрывать и не хранить как зеницу ока. Своими чувства мы делаем мир лучше. Сколько стихов и песен написано, книг, картин, кино. Наши чувства и есть искусство. Поэтому не надо бояться любви, это то же самое, как если бояться себя.
Элина заметила, что зеркал стало меньше, и, словно читая мысли, учитель произнёс:
– На следующей неделе у нас будет последнее занятие с этими малышками. Заслушаем тех, кто остался и тех, кому есть что сказать вновь. А дальше…Вы даже не представляете, что ждёт нас дальше!
На сеанс личной терапии претендовали немногие. Самые смелые выступили ещё на первых занятиях, и сейчас пришёл черёд для тихонь и лентяев, оттягивающих момент, чем дальше, тем лучше. Элину брал мандраж от одной лишь мысли, и она понадеялась, что возможно про неё забудут, или случится апокалипсис. Тогда не придётся позориться в очередной раз. Но ведь ещё есть целая неделя, чтобы извести себя до полусмерти, и заучить речь, чтобы не заикаться по-глупому.
И так, подходили они к зеркалу, вставшему посреди зала, высившемуся во весь рост, но отражавшему только одного.
– Я не знаю, что делать. И ты мне не помощник, конечно, но раз чтобы получить оценку, нужно стоять здесь и изливать душу, я не причём, – Элина внимательно вслушивалась в речь Кирилла. Он непривычно решительно вышел вперёд, встал и, сняв очки, вгляделся в собственное отражение. – Предположим, дома у меня осталась семья – единственные близкие люди, которые любят меня просто за то, что есть у них. И предположим, что увидеться с ними вновь я смогу только через восемь лет, в лучшем случае через пять. Если вернусь домой, то просто умру. И всё что у меня осталось это звонить им, писать, ждать посылки. Так объясни мне, почему если я потерянный, меня лишают семьи и любви? Разве главный постулат этого глупого мирка не любовь к себе, любовь к другим? Так почему же если мы все здесь равны и одинаковы, всегда найдётся тот, кто равнее других, у кого жизнь слаще?
Григорий Маркович никак не поменялся в лице, мыслей не выдал. В отличие ото всех остальных. Поднялся такой гул, словно вместо людей собралась воронья стая. Выдержав паузу, учитель сначала усмирил их, а затем обратился прямо:
– Знаешь, Кирилл, всё не так просто. Ведь это не мы придумываем правила, и не мы раздаём наказания. Таково решение Богов. Быть потерянным непросто, конечно, но эти жертвы во благо. Рано или поздно жить с неключами тебе стало бы невыносимо. Хотел бы ты причинить близким боль? Не совладать с собой, сделать что-то непоправимое? Быть несчастным оставшуюся жизнь? Всё же наше место здесь, от этого не сбежать. Поэтому попробуй видеть и хорошие стороны. Принять.
«Смириться» – повисло в воздухе.
Натянутая улыбка Кирилла отдавала горечью. Он покивал головой, поняв намёк, и не стал даже спорить, просто отвернулся и ушёл в привычный угол. Иначе возмущённое отражение легко бы выдало настоящие чувства.
Пока ещё не стихли смешки и шепотки, его место занял Измагард. Он-то как раз был из числа лентяев, оттягивающих момент до последнего. Хотя, глядя на заострившие лицо решимость и серьёзность, никто не упрекнул бы в халатности. Поначалу он молчал. Избавившись от очков, долго вглядывался в голубые глаза отражения, не то собираясь с мыслями, не то правда пытаясь найти что-то новое. А когда заговорил, все уже с предвкушением смотрели на него одного.
– Я не боюсь говорить, слова всегда найдутся. Но будут ли они искренними и верными – вот настоящий вопрос. Люди мне завидуют, и их можно понять: богатый, умный, красивый, так ведь? Чем не мечта? Но они видят лишь фасад, глянцевую обложку журнала, в то время как на деле нет во мне чего-то хорошего. Моя семья меня ненавидит. И, наверно, их можно понять, но каждый раз слыша чужие истории о том, как мамы и папы их хвалят, обнимают и поддерживают, я завидую. Мои братья на службе у Безмолвных воинов. Мои братья всегда на стороне отца и ни разу не оспаривали его решений. Ни разу за всю жизнь! А я мало того, что одеваюсь и веду себя как посмешище, бегаю от любой девчонки, так ещё и не боюсь Откатов. Что бы ни делал, как бы ни пытался, я не смогу быть как они. Не смогу одеваться во всё чёрное, завести нелюбимую жену, заниматься «преумножением богатств семейного дела», и ненавидеть и себя, и мир вокруг. Нет. А настоящий я им противен – неправильный, вечно «слишком». Но это уже не важно. Не то что бы я смирился, но понял, что не стоит пытаться исправлять то, чего никогда не исправить. Настоящую семью я нашёл здесь, в Академии. Любящую, принимающую меня любым. Большего и не надо.
Всем стала слышна дрожь в его голосе. Не выдержав на словах о «настоящей семье», подскочил Севериан и крепко-крепко обнял. Вслед за ним вышли и Аврелий с Аделиной, по-своему поддерживающие: Аделина стала что-то нашептывать на ухо, а Аврелий просто был рядом.
Григорий Маркович с умилением наблюдал за открывшейся картиной, но не мог не вмешаться, вновь став учителем и вспомнив тему недавней лекции:
