– Ты уже не только тесть, Ликомед, но также и дед.
Громко сказал Ахиллес, подталкивая своего неуклюжего сына к радостно изумленному царю.
Тут снисхожденья у владыки Скироса стали просить все ахейцы, особенно ласково льстивый Одиссей. Хитроумный царь скалистой Итаки Ликомеду о том же стал говорить, шевеля при этом большими ушами:
– Вот и внук есть у тебя, о котором ты столько грезил. Молодых нетерпенье прости, ведь все, что ни случается в этом мире, происходит по велению непререкаемой Мойры Лахесис и избежать предначертанного ею и богам невозможно.
Хоть и растревожило не на шутку скиросского царя известие о бесчестии дочери и не выполненное порученье среброногой Фетиды, но все же очень боялся он выступить открыто против Могучей Судьбы и войну аргивян против троянцев направить по другому пути, не пустив в сраженья Ахилла. И вот Ликомед уж со всеми согласен:
– Очень я рад с зятем таким породниться, и тебя с милой моей Деидамией, конечно же, я прощаю! Был ведь и я юным когда-то и любил приступом брать женские укрепленья… Что ж до желанья Фетиды тебя не пускать под троянские стены, так ведь от матери сам ты отступился и спорить нам с тобой никак не возможно.
Тут Деидамия, спрятавшаяся было за сестрами, робко выходит. Видно было, что в прощенье отца, до конца она никак поверить не может; все еще его гнева боясь, за широкими плечами Ахилла пытается скрыться. Но Ликомед руку Пелида дружески жмет и нежно дочь обнимает.
И вот уж послан вестник к Пелею, чтоб рассказать о произошедших на Скиросе великих событьях, корабли в длительный поход подготовить и мирмидонских бойцов для сражений под высокими стенами Трои.
Скиросский царь тоже расщедрился и пообещал снарядить два небольших судна для только, что обретенного зятя, но воинов дать отказался ахейцам – слишком мало на его небольшом острове людей проживало.
Ради такого торжественного случая лучшего быка пятилетнего царь Дикомед в жертву приказал зарезать владыке Крониду, сверхмощному Зевсу. Молодые долопы кожу содрали с быка, всего на куски разрубили, на вертела нанизали, разрезав на мелкие части, сжарили их на давно разведенном огне осторожно и с вертелов сняли.
В это время в пиршественном зале были накрыты столы, вестники вместе с проворными слугами дома вино с золотистым ароматным шафраном в кратеры наливали, мешая с водою и медом, и расставляли блюда с хлебами, сырами, фруктами и овощами. Тут все, включая прибывших ахейцев, приступили к богатому пиру. Кубком приветствуя родных и гостей, такими праздничными словами начал пир Ликомед:
– Пищи, прошу всех вас, вкусите и радуйтесь! После ж того, как голод насытите вы и утолите жажду, поздравляйте жениха и невесту и подарки им дарите.
В свадебном пире быстро день пролетает, и теперь, наконец, брачный союз свой не скрывая, как прежде, вместе влюбленные отправились спать на брачное ложе под покровом всезнающей ночи. Битвы кровавой войны пред сонным взором Деидамии встали и поплыли суда чернобокие; наступающей молодая супруга страшится зари. Сон не спускался на веки супруги и, окончательно проснувшись, к мужу она прильнула, нахлынувших слез не может сдержать и всего его трепетно обнимает:
– Ты завтра уедешь. Снова увижу ль, любимый, тебя и к твоей груди снова прижмусь ли, о могучий мой Эакид? Дом наш сочтешь ли достойным или, Пергам захватив и лары тевкров, вспомнить уже не захочешь обитель укромную девы? Что мне спросить сейчас у тебя? Чего опасаться? Каких обещаний просить, коль не успеть мне даже у тебя на груди вдоволь наплакаться. Одна лишь брачная ночь нас с тобою свела, и она же нас разлучает. Как краток мой брак оказался законный. Ах, Судьба злополучная, только-только отдав мне Ахилла, его у меня уже отнимаешь! Что же, иди! – помешать не осмелюсь. Но, умоляю – себя береги, помни, что не напрасны были страхи Фетиды. Что же, иди! – во всем желаю удачи тебе, но только оставайся мне верным! Многого слишком прошу, ведь слезами троянские девы будут смягчать мужественное твое сердце, многие тебе пожелают сами отдаться и родину сменят на брачное ложе…, иль Прекрасную Тиндариду полюбишь, прославившуюся похищеньем бесчестным. А я лишь сначала останусь в памяти о юности твоей первом приятном проступке, а потом я навсегда всеми буду забыта и первым тобой.
Ахилл мочал, и в голосе Деидамии появилась ожесточение – видно было, как она злилась, что он ей не возражает, даже не хочет солгать, хотя бы для вида. Пелид по-прежнему хранил суровое молчание, и Ликомедида не выдержала и зло попросила:
– Дай мне уехать с тобой! Почему не нести мне знамена Арея вместе с тобой? Я могу и переодеться в мужскую одежду. Иль мне никто не поверит, но ты же вместе со мною, как дева, носил и тирсы, и Вакха святыни!
Поняв, что просит невозможного, Деидамия взмолилась голосом изменившимся:
– Сына лишь не забывай, которого мне в утешение горькое ты оставляешь, и вот еще что прошу обещать мне. Внемли моим мольбам: я прошу, чтобы взятые в плен чужестранки не подарили Фетиде внуков, незаконных и ее недостойных.
