Между тем, взбешённый Базлов носился по кабинету, превращая его руины. Вначале он одним движением расправился с книжным шкафом. Фолианты с разноцветными корочками покорно устлали пол. Затем разорвал диван из кожи антилопы гну, и клочья пенополиуретана и синтепона перемешались с книгами. Два кресла для посетителей элементарно растоптал в щепки, а картины смахнул, как пылинки, в добавок ударом кулака проломил столешницу английского стола. Уцелело бра и кресло-трон и, как ни странно, торшер на золочёной треноге. До них Базлов просто не добрался, ибо, раньше нашёл бутылку арманьяка и, шумно дыша, влил в себя алкоголь и стал думать, что делать дальше.
Чтобы помириться с Аниным, не могло бы и речи. Базлов, скорее, был готов сбрить усы, чем пойти на поклон. Да и Анин церемониться не будет, пошлёт по матушке. Уж отыграется на всю катушку, горевал Базлов, разве что подкупить Злоказова? Нет, это не выход, строил он планы, и от безысходности едва не бился головой о стену. А самое главное, ему было ужасно стыдно. Так стыдно, что впору было последовать примеру Анина с верёвкой, петлёй и трубой в ванной. Правда, ещё был вариант с пистолетом и с размазанными мозгами на стене, не факт, что и прыжка с крыши. Он представил, как полезет на неё с бутылкой арманьяка в руке; и жалость к самому себе вспухла в нём, как тесто на дрожжах. Никто не встанет на моём пути, опустошённо корёжился он, никто. Гады!!!
И тут с Базловым на нервной почве случился парурез, то есть Базлов зашёл в туалетную комнату, чтобы с горя облегчиться, но не мог выдавить из себя ни капли, и всё потому что перед его взором стоял Анин.
- Уйди... - просипел Базлов. - Христом Богом прошу, уйди!
Однако Анин с укоризной смотрел на него из зеркала и молчал.
- Уйди! - потребовал Базлов. - Уйди, поссать не могу!
- Если я молчу - это не значит, что я не вижу твоего вранья, - сказал Анин.
- Да, я врал! - затопал ногами Базлов. - Я хотел трахнуть твою жену и опозорить тебя на весь белый свет! Но... у меня ничего не вышло!
- Роман, это потому что ты большой и глупый, как всякий атавитаст!
- Кто такой атавитаст?! - чрезвычайно огорчился Базлов и дёрнул себя за левый ус.
- Человек, у которого развиты животные инстинкты, - объяснил Анин, но отсутствуют мозги!
- Стой, гад! - дико закричал Базлов, видя, как Анин тает в глубине зеркала. - Стой! - И стал бить кулаком в это самое зеркало, пока не превратил его в мелкие осколки.
Естественно, забрызгал кровью всю туалетную комнату, естественно, испугался до смерти, ибо любил своё большое, мягкое тело, естественно, прибежали сотрудники и упирающегося Базлов повезли в больницу, где ему забинтовали руку, поставили катетер и сделали болезненный укол в ягодицу, заявив, что у него обострение аденомы, о которой он слыхом не слыхивал; и Базлов не нашёл ничего лучше, как сделаться умиротворённым и отдаться лечению, дабы в тишине стерильных палат поразмыслить о смысле жизни. Уж он-то теперь знал, что все болячки на земле от неразделённой любви, нервов и сумасшедших друзей.
Через две недели он вышел из больницы в скорби и печали, с бритой физиономией, и словно уменьшился в росте.
Суета сует и всяческая суета
Меркурий Захарович широким жестом золотопромышленника арендовал под штаб-квартиру десятикомнатные золоченые апартаменты рядом с Васильевским. На потолке от плещущейся за окном Мойки пестрели блики, а сбоку, если смотреть из кухни, бодро, как у часового, торчал козырёк фонаря Краснофлотского мостика. Меркурий Захарович давал старт первому фильму в своей карьере продюсера и мецената. Вторым режиссером у него оказался уже знакомый Валентин Холод. Его фирменное: 'Доброе слово и кошке приятно!' - баритоном доносилось из самых дальних комнат. То ли он кого-то учил жизни, постоянно употребляя слово 'рыба', то ли напивался самым скотским образом, травя на закуску туристические байки, которые знал великое множество.
- Она ведёт себя, как молодой зверёк! Тебе нравятся такие?.. - ехидно поинтересовалась Герта Воронцова, с ненавистью глядя куда-то за спину Анина.
Он невольно оглянулся: Евгения Таганцева, громко смеясь, танцевала под 'Абсент' Ваенги с фужером вина в руках. Её тело невинно просвечивалось сквозь лёгкую блузку. И Феликс Самсонов откровенно пялился, безудержно хохоча. Но ручки держал при себе, немея и от восторга, и от королевского поворота головы Таганцевой, и от одной мысли, что надо очень сильно опасаться злых кулаков Анина, которые вмиг поставят крест на его карьере начинающего актёра.
