Приходилось же порой заслонять его самого. Однажды с Бурковым произошла история, до странности похожая на ту, которую Шукшин описал в автобиографическом рассказе «Кляуза», — о том, как к нему в больницу не пускали родственников. Но Василию Макаровичу пришлось самому отстаивать себя, а за Буркова вступилась дочь.
«Папа лежал в кардиологическом отделении больницы. Его перевели в реанимацию, мы с мамой пришли к нему. На входе сидела пожилая вахтерша, которая предупредила нас: „Вам пять минут“. Поднялись мы наверх, вышел из палаты папа, в штанах, а сверху голый и весь в присосках с проводами. Я еле устояла на ногах, увидев, как он слаб и бледен. А врачи, только мы вошли в отделение, предупредили нас: ничего неприятного больному не говорите, не беспокойте его. Мы втроем остались в коридоре, сидели и тихо разговаривали, как вдруг вбежала та вахтерша и принялась кричать: что это, мол, такое, находитесь здесь дольше положенного времени! И папе заявила, что больше к нему родственников не пустят. Он стал еще бледнее и произнес слабым голосом: „А почему? Почему?“ И такой был в эту минуту растерянный и несчастный, что я еле сдерживалась, чтобы не ответить вахтерше.
Мы с мамой успокоили его, он вернулся в палату, и мы ушли. Стали спускаться по лестнице, передо мной — вахтерша, впереди мама. Бабка продолжала возмущаться. Слушала я, слушала — и вдруг схватила ее за халат, прижала к стенке и начала душить. Мать сумки бросила, стала оттаскивать меня от нее с криком: „Отпусти!“ Но я была не в себе, перед глазами дрожала пелена. Наконец выпустила нахальную старуху, та побежала наверх, крича мне: „Дура! Сумасшедшая!“
В машине я рыдала. И дома все просила мать: „Позвони папе, позвони!“ Не знаю, звонила она или нет, но сказала мне, что у него все нормально. Когда мы в следующий раз пришли к отцу, его лечащий врач, пригласив нас в кабинет, попросил, чтобы я извинилась перед работником больницы. Я ответила: „К сожалению, сорвалась. Но извиняться не буду“».
Конечно, тогда Бурков был болен и не мог защититься, но и в другое время из нашего Георгия не выходило «победоносца».
