«Что еще я могу сказать о нашей работе с Мишей? Он до конца дней сохранил свежесть и остроту чувств, не заржавел. Поразительно: здоровье не уберег, а артиста в себе сохранил».
Вот, наверное, и разгадка «потаенного мальчика». Здоровье истратил, но талант актера в себе нисколько не износил, оправдался перед Создателем в лучшем виде. Хоть и не специально, само так вышло, просто призвание оказалось в нем сильнее всего, не зря на призвание он надеялся всю жизнь больше, чем на собственное скромное «я».
Сохранив этого актера внутри, он сберег себя настоящего, последнего себя.
Я воинственно берегу свою нежность.
Время от времени в подмосковном Домодедове, недалеко от железнодорожной станции, возле одного из неприметных домов на улице Школьной останавливалось такси — большая роскошь в 1960-е годы. Из такси выходил высокий крепкий мужчина и быстро, смущаясь, скрывался за калиткой…
«Отдохни где-нибудь, — сказал Губошлеп, наливая в два фужера. — Отдохни, дружок, — хоть к Кольке Королю, хоть к Ваньке Самыкину, у него уголок хороший». Это фрагмент из «Калины красной», совет Егору Прокудину проветриться после тюрьмы. У Вани Самыкина, совершенно реального персонажа, уголок и впрямь был хорош, и Василий Шукшин, для хозяев просто Вася, туда часто наведывался. Ивана и его жену Ларису он любил как людей простых и хороших — о таких всю жизнь писал, — и как давних друзей, почти родственников, которые знали его с тех еще пор, когда он раздумывал, кем станет.
В литературе о Шукшине нет ни слова о многолетних поездках Василия Макаровича в Домодедово, и в воспоминаниях о его армейских годах не найти Вани Самыкина, там есть только Вася Ермилов, их «третий друг» и прообраз Пашки Колокольникова из кинофильма «Живет такой парень». Я понимаю, почему домодедовская страница шукшинской жизни почти нигде не отражена, но об этом позже. Главное, что он был склонен к таким побегам. Например, однажды съемочная группа, сбившаяся с ног в поисках Шукшина, обнаружила его за тысячи километров, в родном доме в Сростках, а до того он сам себя обнаружил в городе Орджоникидзе, куда, приняв на грудь, прилетел вместо Алтая. И его выпивки являлись не чем иным, как попытками удрать из привычной реальности. Потратив на завоевание профессии и Москвы уйму сил и времени, он почему-то при первой же возможности хоть ненадолго, но бросал все это, давшееся кровавым поˊтом.
…Домодедово в те годы являло приезжему почти сплошь частные дома с редкими вкраплениями желтых двухэтажек, построенных пленными немцами, и красных кирпичных «хрущевок». Были здесь тогда и мифическая «Сварбаза», и убогие магазинчики с крупой, сахаром и мылом, и редкие тарахтящие автобусы. Мужчины в костюмах и женщины в платьях от «своих» портних шли на станцию к поезду, которым каждый день ездили на работу в Москву, по выходным — туда же в театры и магазины, а вечером при свете редких фонарей пешком возвращались на свои улицы — Советскую, Центральную, Школьную. Весной и осенью по улицам разливалась непролазная грязь, зимой снег заваливал заборы. Летом городок буйно зарастал — вываливающимися на улицы садами, глухими кустами, ивами, полынью, ромашкой, цикорием, хмелем, дурманом. Красота и дикость царили неописуемые, и глушила все настоящая трава забвения. И вообще не город был и не деревня — так, промежуток, где и человек мог с себя кое-какие условности сбросить. В деревне пальцем затычут, а тут с кого спрос? Все равно что с домодедушки, то есть домового.
Вот таким домодедушкой и появлялся в этом городе Шукшин, поначалу будучи еще никем и ничем, демобилизовавшимся морячком, посылавшим свои рассказы в московские редакции, потом известным актером, режиссером и писателем, приезжавшим инкогнито, так что о высоком госте соседи-то узнавали редко. Да и что там видно из-за разросшихся яблонь и лопухов в человеческий рост?..
«Бывает летом пора: полынь пахнет так, что сдуреть можно, — начинает Шукшин свой рассказ „Горе“. — Особенно почему-то ночами. Луна светит, тихо… Неспокойно на душе, томительно. И думается в такие огромные, светлые, ядовитые ночи вольно, дерзко, сладко. Это даже — не думается, что-то другое: чудится, ждется, что ли… Сердце замирает от необъяснимой, тайной радости». Наверное, так же лежал он летними ночами в комнатке или на террасе самыкинского дома. Был тогда молод, дерзок и бездомен.
