Познакомились Вася Шукшин и Ваня Самыкин в Севастополе, во время службы на флоте. Демобилизовался Шукшин раньше положенного срока из-за открывшейся язвы желудка, вернулся в родное село Сростки и, сдав наконец экзамены на аттестат зрелости, стал учительствовать и даже директорствовать в местной школе, «без специальности, образования, без быта». Мать хотела, чтобы Вася выучился на врача, ради этого продала самое ценное имущество — корову, и на вырученные деньги сын отправился в Москву поступать в институт, естественно, не в медицинский. И вот теперь, уже студентом ВГИКа, приезжал к армейскому другу Ване.
— Вася у нас отдыхал, — рассказывает Лариса Самыкина. — С порога всю меня зацелует: «Лариса, милая моя!» Ласковый очень был. Часто с нашей маленькой дочкой, Ириной, играл, потом, когда она подросла, книги ей свои дарил. В первые годы Вася жил в общежитии, и я каждый раз старалась получше его накормить, потому что он голодал.
Домодедово сельской природой и соответствующим бытом, наверное, напоминало Шукшину, деревенскому человеку, Сростки.
— Когда мы с Иваном еще не поженились, Вася, приезжая к нему, заходил в наш с мамой домик на улице Центральной, — продолжает Лариса Ивановна. — Мать иногда говорила: «Вась, принеси воды», он с радостью приносил, вообще все делал по хозяйству, что просили. А когда я выходила замуж, Вася помогал нам резать, жарить, варить к столу. Мама приготовила мне приданое — перину, подушку, одеяло, — связала все узлом и дала ему, чтобы отнес в дом к Ване, на Школьную улицу. Вася взвалил тюк на плечо, и с шутками, смеясь, мы с ним пошли через весь город.
Смеющимся и раскованным Шукшина видели редко, он был, скорее, человеком замкнутым, за что в армии даже получил прозвище «Молчальник». Не «молчун», то есть человек, избегающий болтовни, а «молчальник», давший обет молчания. Никакого обета, естественно, Шукшин не давал, но существовать отстраненно, думать, даже глубоко задумываться, вдруг выпадая из потока дня, ему было свойственно всегда. Так, однажды Василий Макарович шел к месту съемок с актером Иваном Рыжовым (тем, который играл отца Любы в «Калине красной») и за всю дорогу в несколько километров сказал попутчику всего две фразы: «Ну, пошли» и «Пришли», и Рыжов, человек чуткий, вообще не проронил ни слова. Зато когда Шукшина спросили, как прогулялись, он ответил, что замечательно, а с Иваном Петровичем подружился накрепко. Это был один из немногих его друзей, потому что в таком тонком деле, как дружба, Василий Макарович придерживался правила «малого круга». Конечно, устраивал он и шумные застолья, но все-таки общаться Шукшину больше нравилось с глазу на глаз, так же привык работать и с актерами и потому не любил снимать массовые сцены, удивляясь, как это Сергей Бондарчук толпами командует. Под стать характеру Василию Макаровичу была дана и внешность. Его странно узнавали на улицах, в стиле: «Мы с вами на лесозаготовках не работали?», а во время съемок картины «Печки-лавочки» Шукшин, игравший Ивана, ввинчивался на радость оператору в живую людскую гущу в центре Москвы, в том же ГУМе, и никто не обращал на него ни малейшего внимания. Вот что значит типаж, народный.
Шукшин еще в молодости уверовал, что станет знаменитым, но возможность оставаться неузнанным, завоевав известность, оказалась таким же убежищем, как и дом Самыкиных, и другие дружественные дома. Иначе внутреннее напряжение — вот откуда глубокие ранние морщины, часто сжимавшиеся кулаки, бугрящиеся желваками скулы и буравящий взгляд — его разорвало бы. Даже в молодые годы Шукшину приходилось держаться и оборону держать. Если представить Васю в стенах ВГИКа, то картина будет вызывающей. Вокруг в основном ребята из благополучных семейств, блещут эрудицией и в облике имеют очаровательный налет дендизма. Там было много красавцев и плейбоев, вроде Алексея Габриловича или Бориса Андроникашвили. Они ходили в хороших костюмах и задавали тон в одежде и манерах. А среди них, печатая шаг, топал кирзовыми сапогами 25-летний мужик в галифе и гимнастерке, который, как вспоминал себя Шукшин, «посмешищем на курсе числился». Никакого сознательного вызова в его облачении не было, просто другая одежда не предвиделась: мать, желая, чтобы сын учился, посылала ему деньги, а то и новое пальто, которому он ужасался — сами живут впроголодь — и откладывал до тех пор, пока шинель не сносит. Так что «галифе в сапогах», как прозвали Шукшина в общежитии, происходили от бедности, а гордость, уязвленное самолюбие и все-таки чутье художника диктовали единственный выход из смешного положения: настаивать на таком образе.
