Шукшину, видимо, порой не хотелось иметь вовсе никакого таланта, и доказательство тому — его побеги из Москвы и из себя. Во всяком захолустье, в затерянном «хорошем уголке» сбывалась мечта художника прокрасться, предаться сну, не быть у времени в плену, потому что времени там не было. Утешала возможность на пару дней стать просто человеком, а лучше — никем, кому нечего терять. На нет и суда нет, я не я и лошадь не моя. Отсюда и отсутствие упоминаний о бегствах Шукшина в Домодедово: ничего он здесь не создал, он и приезжал сюда для ничегонеделания, для отдыха от себя самого. Но не только от себя.
Почему Шукшин всю жизнь отстаивал людей деревенских перед городскими, и даже понимая, что такое разделение — условность, продолжал гнуть свое? Да потому что городской и образованный сам себя защитит, а деревенский, скорее всего, не сумеет. Как не сможет защитить себя и человек никудышный, и чудной, вообще всякий, кто уязвим. А литература — это другая, высшая реальность, и если в жизни некоторым из героев Шукшина стоило бы, по русской поговорке, «вогнать ума в задние ворота», то есть выпороть для их же блага, то в книге милосердию желательно торжествовать. К своим героям Шукшин испытывал ту любовь-жалость, от которой плачут, однажды даже напугал Лидию Николаевну, которая, проснувшись ночью от чьих-то рыданий, пришла на кухню и увидела мужа, обхватившего руками голову и надрывно всхлипывающего. Он писал в это время о Разине и сказал ей только: «Такого мужика загубили».
Больше Василий Макарович страдал, конечно, за реальных людей, потому понимал земляков, которые в каждый его приезд на родину просили денег — кто на пол-литру, а кто и детский сад построить, и он, сколько мог, давал. Однажды только пожаловался знакомому: «Почему думают, что у меня денег мешки? Ну, три тощие книжки вышли, гонорары за журнальные публикации — мелочь. От фильмов вообще одни убытки, а меня за богача держат». Жалея людей, хотел их, простых, увековечить, потому и откликнулся на просьбу Ларисы Самыкиной вставить их фамилию в книгу или фильм, потому и мечтал снимать не-артистов: не только, видимо, из-за органичного существования их в кадре. На примере одной такой не-актрисы, легенды шукшинского кинематографа, видны его взаимоотношения с простым человеком и понятно, зачем они друг другу были нужны.
Когда Марецкая отказалась сниматься в «Калине красной» в роли старушки Куделихи, матери Егора, Шукшин не успел никого подыскать ей на замену, и на съемки поехали без исполнительницы главной роли. Нашли ее в вологодской деревушке. Ефимья Ефимьевна Быстрова жила одна, как она говорила, «на краю», последний сын у нее пропал где-то в городе. Старушке предложили рассказать всю правду о ее жизни, мол, услышат в Москве о ее пенсии в семнадцать рублей и денег прибавят. И Ефимья Ефимьевна «дула» вовсю, забыв про камеру, в своей тесной комнатенке, любовно и со вкусом оклеенной репродукциями из «Огонька» и завешанной старинными иконами. Сцена с «матерью Егора» получилась едва ли не самой сильной в картине, бабушка прославилась на весь мир, даже прозвище от односельчан получила: «артистка». Когда после съемок оператор зашел в ее избушку, увидел, что стены пусты: нет икон. «Так ведь ваши забрали, — объяснила она простодушно, — сказали, еще снимать будут, вон и деньги оставили». Кто-то из киногруппы увез все старушкины иконы. Подумать только: человек из глухой деревни не пожалел для искусства такой ценности, а работники этого самого искусства… Нет, не зря Шукшин снимал Ефимью Ефимьевну. А через год, когда уже не было Шукшина, она умерла, страшно и как-то по-русски — замерзла в собственной избе, и даже журнал с фотографией Василия Макаровича, стоявший в ее окне, украли. Осталась Ефимья Ефимьевна в картине.
«Смерть! где твое жало?»
«Мне захотелось всеми возможными средствами… восстановить слабого и беззащитного в правах человека», — говорил Шукшин о главной цели своих кино и прозы. И правда: кому нужны все эти странные люди, о которых он писал и снимал? Старушка, живущая «на краю»? Или старик, тихо плачущий на задах огорода по умершей жене и рассказывающий ей, как тяжело ему теперь? Или вернувшийся с фронта солдат, одинокий, живущий в углу у сторожихи и зарабатывающий тем, что, стоя на костылях, колет на реке лед («…долбаю, пока в глазах не потемнеет. А потом — сижа: костыли под зад, чтоб ко льду не примерзнуть…»)? Или какой-нибудь Чудик из одноименного рассказа, которого никто за человека не считает, и поделом: найдя на полу в магазине пятидесятирублевку (советскими!) и крикнув, что у них такими деньгами не бросаются, положил купюру на видное место, а обнаружив, что деньги его, постеснялся вернуться за ними — ну как подумают, будто он захотел их прикарманить? Странное дело: русская литература страсть как любит «маленьких людей», которых «жа-алко», а русская жизнь по этим маленьким людям топчется с наслаждением, так что в первом случае — они благодатная тема, во втором — мусор. Но надо ведь, чтобы к ним хоть где-то относились по-человечески.
