Сестра Шукшина рассказывала, что мать все ждала прихода «тех же людей» и держала собранным мешок с пожитками, даже кастрюльку, в которой варила кашу, каждый раз, вымыв, клала обратно в мешок. Фамилию детям сменили на материнскую — «Поповы», — которую они носили до получения паспорта, и это как-то охраняло их, хотя односельчане не жаловали родственников репрессированных. Так что замкнутость Шукшина была характерной для людей, ходивших в те годы по краю. С двенадцати лет Вася начал работать: сначала возил воду, хотя мог поднять всего по «полведерочку», потом копны сена. Уставал так, что спать хотелось до обморока, и казалось, вот-вот свалится под жнейку. Однажды уговорил напарника, такого же пацана, подремать немного в сторонке, и обоих, ухнувших в блаженный сон, растолкал бригадир, устроив выволочку «контре» — как же, война, детство кончилось. Все это страшновато, а, признаемся, не особенно пугает: у каждого из нас найдется хотя бы пара-тройка таких семейных воспоминаний — и что? Такое будничное отношение к вещам страшным и есть главное наследие социализма, «привычного праздника», как писал Шукшин.
Недаром многие его герои противостоят этому затягивающему веселому болоту тем, что устраивают свои праздники, в сторонке и поперек официоза: Егор Прокудин из «Калины красной» жаждет «наэлектризовать атмосферу» сонного провинциального города и «поселить там… аккуратненький такой бардельеро». Герой дивного рассказа «Алеша Бесконвойный» в субботу ни за что не работает, потому что в субботу — и это знает вся деревня — у него баня. Упреки не помогают, плевал Алеша на сельское хозяйство и на односельчан, потому что в бане он становится тем человеком, каким его задумал Бог. «Бардельеро», баня, охота в таежной глуши, провинциальный городок — все годилось, чтобы сбежать от всеобщей жизни, от государства, «огромного и злобного мужика, которому все должны и все соревнуются в его насыщении», как говорил Василий Макарович Георгию Буркову. В романе о Степане Разине «Я пришел дать вам волю» Шукшин сказал страшнее: «Оттуда, откуда они бежали, черной тенью во все небо наползала всеобщая беда. Что за сила такая могучая, злая, мужики и сами тоже не могли понять… Та сила, которую… не могли осознать, назвать словом, называлась Государство».
«Черная тень», наползающая на небо над мужиками, еще вот откуда. Детские впечатления об аресте отца, тот отзвук, который это событие оставило в семье, косые взгляды односельчан, наверное, поселили в душе юного Шукшина разлад. Позднее он подумывал снять фильм о раскулачивании и трагедии крепкого русского крестьянина. Но внутреннее противоречие оставалось, и вот в романе «Любавины» о жизни послереволюционной деревни, куда регулярно налетает банда из бывших «мироедов», ни на один вопрос о том, что же творится в советской деревне, Шукшин не дает ответа. Вероятно, честному взгляду мешала — и это редчайший случай у него, называвшего способность говорить правду наслаждением, — выработавшаяся за годы анестезия: тяжело жить безмятежно в государстве, которое убило отца. Странная вещь приключилась в «Любавиных» с образом Шукшина-старшего: именем «Макар» там назван… главарь банды, терроризировавшей деревню. Что это? Психологический перенос? Может, таким способом Шукшин пытался окончательно отделаться от своих терзаний, которые когда-то едва не привели к убийству? Да, в юности Василий, узнав, кто донес на отца, схватил нож, по другим воспоминаниям, ружье и помчался к обидчику. Всю ночь он просидел под его окнами, но тот убежал из дому, предупрежденный кем-то о предполагаемой мести. Шукшин потом говорил: «Какое счастье, что он так и не вышел». Один Бог ведает, что он пережил в те часы и что творилось в нем потом. Но после всей этой смуты детских и юношеских лет Шукшин на всю жизнь остался в жесточайшей растерянности: неужели люди вокруг, и доносившие, и расстреливавшие, и сидевшие, и передачи им таскавшие, могут теперь спокойно жить?
