— Это тебя Гилберт Янович попросил отстоять честь труппы? — спросила Вера. — Раз уж подозревают всех, пусть кто-то один ляжет на амбразуру.
— При чем тут Скаудер? — не очень уверенно удивился Холмский. — Я сам принял решение. Раз я убил, да еще вино украл, то я и должен отвечать.
В дверь постучали.
— Входите, Григорий Михалыч! — крикнула Вера, решив, что это пришел капитан с моряками, чтобы отконвоировать Холмского в импровизированную тюрьму.
Но вошел Волков. Он приблизился к Станиславу, погладил его по голове. Холмский сжался и закрыл лицо ладонями, чтобы не разрыдаться.
— Садитесь, — предложила Вера и указала народному артисту на третье кресло.
— Да я уж постою, — печально произнес Федор Андреевич. — Пришел выяснить, что происходит. Разговоры пошли, будто бы схватили убийцу. Убийцу! — вскричал он и готов был вскинуть руки, возмущаясь. — Кого? Взяли самого слабого и пытаетесь его расколоть!
— Успокойтесь, Федор Андреевич! — проговорила Вера.
— А как тут быть спокойным, когда такой беспредел?!
— Федор Андреевич, вы ведь читали «Преступление и наказание»?
— Ну, разумеется, — ответил Волков. — Я почти наизусть знаю этот великий роман!
— Помните, наверное, что у Порфирия Петровича был еще один подозреваемый, который сознался в убийстве старухи-процентщицы и ее сестры, но Порфирий Петрович не поверил?
— Ну, разумеется. Некий Миколка из старообрядцев или из сектантов, который с художником жил. Он решил взять на себя чужой грех, чтобы искупить свой собственный… — Волков вдруг понял. — То есть и вы тоже не верите нашему «Миколке»?
— Нет, конечно. Вспомните того же Порфирия Петровича. Его слова про сладостное желание из окна или из колокольни спрыгнуть…
Волков покачал головой и выдохнул:
— Уф! Приятно иметь дело с начитанным человеком. В наше время все беды от того, что люди читать не хотят. А потому и глупость повсеместная. Я ведь этого Порфирия Петровича на сцене изображал, даже брови высвечивал, чтобы соответствовать образу, придуманному Федором Михайловичем. А как я произносил текст! Вот послушайте…
Волков смахнул ладонью с лица свое обычное выражение, потом пригладил волосы и немного присел, потом пригнулся чуток и выпалил чужим голосом:
— Геморрой-с… Все гимнастикой собираюсь лечиться; там, говорят, статские, действительные статские и даже тайные советники охотно через веревочку прыгают-с; вон оно как, наука-то, в нашем веке-с… Так-с…
Он снова выпрямился.
— А еще раньше и Раскольниковым был, потом уж Свидригайловым.
Дверь отворилась без стука и вошел капитан Шкалик, за спиной которого стояли двое моряков с напряженными лицами.
— Кого забирать надо? — спросил капитан, глядя почему-то на Волкова.
— Меня, — всхлипнул Холмский и поднялся из кресла.
Шагнул к двери, остановился. Повернулся к Вере:
— Прощайте.
И поклонился. Потом поклонился и Волкову.
— Прощайте и вы, дорогой учитель Федор Андреевич, никогда не забуду, что вы для меня сделали.
На глазах у Станислава опять выступили слезы. Волков обнял молодого человека.
— Держись, сынок. Мы тебя не оставим! — Он посмотрел на Веру. — А можно его проводить до камеры, напутствовать, так сказать, сил чтоб у него прибавилось?
— Конечно, — не стала спорить Вера. — Вместе и проводим.
Вера в любом случае хотела проводить Станислава. Но она опасалась, что в коридоре соберется вся труппа, которая, разумеется, не станет пытаться отбить своего товарища, но криков и возмущений не избежать. Но в коридоре никого не было. И потому спокойно и молча спустились на лифте на первую пассажирскую палубу, потом по внутреннему трапу перешли в помещения, где располагались каюты команды и служебные помещения. Остановились у металлической двери, возле которой Станислав и вовсе врос в землю, а когда дверь отворили, он испуганно посмотрел на мрачное помещение без иллюминатора и с бледным ночником на стене. В каютке стояла единственная кровать, с деревянной плоскостью вместо панцирной сетки… На плоскости лежали свернутые в трубку тонкий матрас, подушка и комплект постельного белья.
Холмский опустился на кровать и спросил обреченно:
— Что я должен снять? Ремень? Галстук? Но галстука у меня нет… Шнурки? Говорите, подсказывайте — я ведь в первый раз…
Он наклонился и начал расшнуровывать ботинки. Бросил шнурки ко входу, потом бросил туда и узкий брючный ремешок и тихо заплакал.
— Позвольте проститься? — спросил Волков у капитана самым бархатным тембром, на который только был спокоен.
Шкалик дернул плечом, и Федор Андреевич вошел внутрь. Присел рядом с молодым человеком, положил ему на плечо руку, привлек к себе и что-то шепнул на ухо. Холмский кивнул.
Народный артист поднялся и посмотрел на капитана:
— Ну все.
Дверь камеры закрыли. Одного из матросов оставили сторожить, что вызвало возмущение у Федора Андреевича.
— А зачем такое дополнительное унижение?! — воскликнул он.
— Чтоб сообщники не отбили, — объяснила Вера.
— Какие еще сообщники? — удивился Волков.
— Карбонарии на лошадях. Все в черном и в черных полумасках.
— А-а, если в этом смысле, то тогда конечно, — протянул народный артист.
Шкалик, слышавший этот короткий разговор, взорвался.
