Нарым-Мусатов в первые же дни моего появления в труппе очень хорошо отнесся ко мне. Князь почти никогда и нигде не показывался один. Его сопровождал старый друг, бывший его мажордом Иордан Савельевич. Нарым-Мусатов говорил, что сколько он себя помнит, Иордан Савельевич был всегда около него. Князь своих родителей не помнил. Он остался крохотным мальчуганом без матери, на руках Иордана. Вскоре умер его отец, старый князь. И Юсуф остался на руках опекунов. Вот тут-то Иордан и стал для него самым близким и дорогим человеком. «Я тебя люблю, Юсуфушка», — говорил Иордан князю. И действительно он всю жизнь отдал ему. Он не пил, не курил, ни с кем не встречался, а был предан своему питомцу до последнего вздоха. Он обращался к князю на «ты», по-отцовски ласкал его и журил. А князь с ним был почтителен и ласков. Он говорил Иордану «вы» и «мой дорогой старик». Иордан Савельевич, зная характер своего любимца, при самых бурных кутежах князя умел припрятать на «черный день» кое-какие сбережения. И когда этот черный день наступал, старик подходил к князю и торжественно заявлял ему: «Ну вот тебе, князинька, и деньги сберег для тебя». Князь целовал старика, обещал беречь эти деньги как зеницу ока, но, конечно, сдержать свое слово не мог… Опять наступали тяжелые дни, и опять выручала смерть какой-нибудь дальней тетки. «У тебя родственники умирают по заказу, как будто бы специально для того, чтобы вытащить тебя из безденежья», — смеялся над другом Горелов.
Нарым-Мусатов, кроме всего прочего, до страсти любил охоту. Он без конца покупал себе ружья, патронташи и всякие другие охотничьи снасти, собак, лошадей. Торжественно собирался он на охоту, подогревая свое воображение всякими мифическими «охотничьими рассказами» о небывало удачной охоте и до странности умных собаках. «Охота — это благородная страсть», — говорил он, сверкая глазами. Но результаты этой «благородной страсти» были более чем скромны. А Горелов шутя говорил про Нарыма, что единственно убитой им дичью была неосторожная домашняя утка, задремавшая в камышах.
Меня Нарым-Мусатов неоднократно приглашал с собой на охоту, но я предпочитал оставаться в своем «пряничном домике», где мог запоем читать и без конца работать над той или другой ролью. Частенько ко мне приходил наш комик Николай Колокольцев. Те, кому посчастливилось видеть великого Варламова, всегда говорили, что дарование Колокольцева было таким же стихийным и ярким… Но жизнь их сложилась по-разному. Колокольцев любил провинцию и не хотел уехать из нее, хотя не раз имел приглашения со стороны дирекции казенных театров. Многие удивлялись этому. Я тоже по молодости не понимал старого комика и как-то спросил его, отчего он сидит в провинции, когда у него есть другие возможности… Колокольцев укоризненно посмотрел на меня:
— А кто же, Павлуша, здесь-то останется, — сказал он. — Здесь ведь тоже люди живут! Это же народ! И хорошие есть среди них люди! На что же тогда и актером быть.
— Но ведь у вас, говорят, талант, как у Варламова, — сконфуженно сказал я.
— Не как у Варламова, — поправил он меня, — а как у Колокольцева. Что у вас, молодых, за манера вечно кого-то с кем-то сравнивать! Варламов — гора, богатырь! А я — скромный комик… Но я — есть я! Никому не подражаю, а играю так, как сам чувствую и думаю. А провинции мы нужны, ах, как нужны! Ведь не каждый Шиллера читает или Гоголя, да если и прочтет, не все поймет, как надо. А театр, брат, это великая школа… И мы с тобой люди необходимые, здесь необходимы: по уездам, городкам да городам, а в столицах, там и без нас народу хватает, — горячо произнес Колокольцев памятные для меня слова.
