Были у этого замечательного актера и человека свои слабости. Он был прирожденный комик. Толстенький, румяненький, лысенький, с белым ободком волос на голом черепе, с бесцветными пучками вместо бровей — он был необычайно смешон. Но мечтал Колокольцев быть трагиком. С благоговением читал он дома Лира, Кориолана, Отелло… Просил у антрепренера и режиссеров трагические роли, спорил, доказывал. Его всячески отговаривали… Нет, ничего не помогало. Колокольцев не унимался и до того надоедал своими просьбами всем, что ему давали сыграть любимую роль. Он плакал на сцене настоящими горючими слезами, выл, завывал, а публика в это время до слез хохотала. Бедняга кончал спектакль и, ни на кого не глядя, уходил к себе домой. Наутро он не выходил из дому, в театр даже не заглядывал. У него начинался запой, который продолжался дней десять. В это время он никого к себе не впускал и спектаклей не играл. Проходил запой, он являлся в театр смущенным, сконфуженным, извинялся перед каждым товарищем в отдельности и снова начинал работать… Ролей Колокольцев не учил. Он ловко шел «под суфлера» (как и большинство тогдашних актеров). Много тогда было анекдотов по этому поводу. Были анекдотические случаи и с Колокольцевым. Вышел он на сцену, суфлер подает фразу: «Что-то жалко стало», а ему послышалось: «Что-то жарко стало». Он от себя добавляет: «Надо открыть окно», а за окном в это время, по ходу пьесы, снег идет хлопьями. Публика хохочет. Суфлер подает ему следующую фразу: «голодно», а он, не расслышав, говорит: «А что-то холодно стало. Надо закрыть окно»… Когда Горелов подошел к нему с упреком, Колокольцев мрачно сказал ему: «Виноват, принимаю упрек, не учу ролей, а Гоголя наизусть знаю, Грибоедова знаю, Островского, Мольера. Ночью разбудите, скажу. А эту дрянь не учил и учить не буду. Ее учить — память засорять». И действительно репертуарные роли он знал назубок. Наташа как-то сказала мне, что однажды актеры решили подшутить над Колокольцевым и зашили тетрадь, в которой была переписана его роль. Ему надлежало ее выучить, и товарищи следили, откроет он тетрадь или нет. Она так и осталась зашитой. Были с ним вещи и посерьезней. Играл он какого-то барина и по пьесе должен был позвать лакея, которого звали Иван. Имени лакея он не знал, роли не знал и начал кричать наобум: «Николай! Николай!» Суфлер подает ему из будки: «Иван! Иван!» А он кричит свое: «Николай! Николай!» Губернатор сидел в ложе у самой авансцены и хорошо слышал слова, которые подавал суфлер. Он не вытерпел и с возмущением крикнул Колокольцеву: «Не Николай, а Иван, Иван. Барин, а не знаешь, как зовут твоего лакея». Колокольцев ничуть не смутился и стал звать лакея Иваном. За это происшествие губернатор хотел выслать Колокольцева из города, но Горелов выручил его… Он поставил «Свадьбу Кречинского», и Колокольцев так сыграл Расплюева, что в городе недели две только и разговору было о его исполнении Расплюева. Горелов добился, что губернатор приехал на этот спектакль и видел игру Колокольцева. После спектакля градоначальник вызвал к себе Горелова, поблагодарил за спектакль и как бы мимоходом бросил: «А этого, как его, Колокольчикова, можете оставить, хорошо играет, когда захочет».
Меня Колокольцев не раз гостеприимно приглашал к себе. Он очень любил птиц. Понимал в них толк, особенно в соловьях. И я любил у него бывать. Он охотно показывал мне своих пернатых любимцев. В «порядочных» квартирах Колокольцева не держали. Он жил в предместье, в крохотном домике, который превратил в птичник. Каких только птиц у него не было! Они находились у него не в клетках, а просто в комнатах, он устроил для них искусственные деревья, гнезда, жердочки, скворешники. Птицы знали его. Он изумительно подражал им, особенно соловьям. Птицы садились ему на плечи, на руки, были совершенно ручными, и звал он их по именам. У него были три собаки: пудель Лаэрт и две таксы Макс и Мориц. Собаки птиц не трогали, привыкли к ним и оберегали их от кошек. А когда, случалось, умирала какая-нибудь птичка, Николай Евграфович плакал горькими слезами и объявлял в своей квартире траур, хоронил птичку на своем кладбище, где уже немало было птичьих могил. Весной он выпускал птиц на волю, говоря: «Будет, пожили на даровых хлебах, лодыри, поживите-ка своим трудом». Но они жить своим трудом не желали и рано или поздно слетались обратно к Колокольцеву, принимая, видимо, его дом за огромную скворешню.
Если бы Колокольцев жил в советское время, он мог бы развернуться во всю мощь своего огромного дарования. В царской России такому актеру не было «воздуха». Он и работал у Свидерского только от того, что при царизме мало было режиссеров, подобных Горелову… И Горелов знал это и очень ценил Николая Евграфовича.
Как-то во время наших ежедневных бесед Николай Павлович сказал мне:
— Вот у Колокольцева беззаветная любовь к театру. Это человек, который будет умирать с голода, но театр не бросит. Таких мало.
