Из-за стола живым он не вышел. И все приобрело вид такой, что офицер застрелился из собственного браунинга, да еще и не в рот или висок, а в стык шеи и плеча, как стало модным во Второй Речи Посполитой. Перед этим он выпил еще водки и опрокинул рюмку на стол. Взял лист бумаги, хотел что-то написать, но оставил на листе только несколько черточек и разлитые остатки чернил из чернильницы. Видимо, алкоголь мешал тонким движениям рук. После чего гости покинули последнее пристанище доблестного кавалериста, погубленного алкоголем. Ухода гостей никто не заметил, да и слабый выстрел браунинга никто не услышал.
Егор пожалел, что его не взяли. Он плохо относился к венгерским гусарам и польским уланам. Даже если по условиям задачи улан пал бы не от его шашки, то было неплохо и поприсутствовать при его кончине.
Обратно группа добралась благополучно.
А в ночь на 4 августа 1924 года «Активная разведка» явилась в городок Столбцы и устроила там кошмар для польской власти. Захват города «партизанами» сам по себе подрывает веру в силу польского государства, а тут еще оказалось, что из захваченной столбцовской тюрьмы освобождены сидящие там члены ЦК КПЗБ Логинович (Павел Корчик) и Мертенс (Стефан Скульский) и ряд других товарищей, всего до 30 человек. Их ждали суд и все прелести польской юстиции. Кстати, Корчик ранее пребывал в рядах социалистов-революционеров (снова напомню читателям про то, как румынские власти довели до союза большевиков и антибольшевистских сил, и здесь история повторилась).
В Налибокской пуще собирался отряд под руководством Станислава Ваупшасова, и ему на усиление были подброшены товарищи из иных мест и стран. И товарищ Ежи с остальными четырьмя товарищами тоже (один из группы приболел и остался дома). А в самих Столбцах неделю работали партизанские разведчики, узнавая детали охраны, дислокации и прочего. Выяснилось, что в городке есть жандармы, полиция, охрана тюрьмы, а в Новом Свержене уланский полк. Сама тюрьма превращена в опорный пункт – опутана колючей проволокой, снабжена станковым пулеметом и периметр освещается прожектором. А против – всего около 60 партизан.
Победить можно только быстротой и натиском, чтобы полицейский, внезапно увидев ствол возле своего драгоценного тела, долго не думал, бросать оружие или умирать. Для штурма тюрьмы взяты гранаты, а для того, чтобы из Сверженя не доскакали уланы, отряд товарища Адама перекроет дорогу на Столбцы, а для того, чтобы уланы не рвались в бой, у них есть три «Льюиса». Треть сил не пускает уланов в городок, треть сил захватывает полицейское управление и уездную управу. А на остальных во главе с командиром товарищем Станиславом – станция и тюрьма. В эту группу и вошел товарищ Ежи. За неделю до штурма города он и товарищи прошли границу, углубились на польскую территорию, заночевав у доверенного лица, а потом прибыли в Налибокскую пущу, на базу отряда.
Планируемая атака уже отрядом проводилась, хотя в меньшем масштабе – в декабре в местечке Городок, и в июле – в местечке Вишневом. Работали там группой около 20 человек, и все прошло достаточно успешно. Полицейские серьезного и организованного сопротивления не оказывали, хотя и были на казарменном положении. Ну и люди уже получили опыт, как это надо делать. Здесь дело предстояло более серьезное из-за больших сил противника, так что «быстрота и натиск». Группа Ежи до этого работала против одиночных врагов, поэтому опыта штурмовых действий не имела. Учебная подготовка в этом направлении велась, но одно дело – отрабатывать удары на чучеле, и совсем другое – втыкать в живого врага штык или рубить его шашкой. Так что группу разбили по всем трем отрядам, что собрались брать Столбцы. Егор попал в отряд товарища Станислава – вокзал и тюрьма.
Вперед, по тихим улица сонного городка. Душа рвется в бой, и так и хочется запеть:
Но так петь нельзя, особенно в полный голос – какая тут конспирация! Можно лишь по малости, песню-молитву при заточке шашки.
«Ой, я жив, не убит!» Отец перед уходом Егора на службу говорил, чтобы тот почаще это повторял, хоть когда оселком работает, хоть без этого. А ему такое дед Егора советовал. Когда работаешь оселком, звучит похоже на это пение.
В тринадцатом году войны не было, но могла и случиться. То, что война начнется, но никак не закончится, отец не узнал. Да и сам Егор этого не полагал, но, с другой стороны, триста лет назад кто рассчитывал, что отряд Лжедимитрия столкнет с горы камешек, и падение камешка обернется камнепадом длиною в тринадцать лет?
