Что Егора поразило – это не подготовка к тяжелому походу на грани катастрофы, с тем было все понятно. А поразила политработа. Не только политруки, но и члены партии. и комсостав, и другие, даже он был задействован. Егор по известным причинам в партию вступать не рвался, но числился в сочувствующих. При партячейках такие имелись из числа тех, кто формально не входил в число членов и кандидатов, но готов был подставить плечо под общее дело, хоть при этом был недостаточно политически грамотен, сохранял религиозные предрассудки и прочее.
Кстати, члена или кандидата могли перевести в сочувствующие. Например, «за крайнюю политическую безграмотность» (сейчас бы сказали «неграмотность», но тогда говорили и писали так).
В данном случае у усиленной политической работы было основание – кадровая проблема. На эту осень планировалось увольнение в запас многих отслуживших свой срок. А это были испытанные бойцы, в прошлом году разбившие Ибрагим-бека в Восточной Бухаре, и не его одного. А среди «молодняка» было несколько преувеличенное мнение о Джунаид-хане и его джигитах и нукерах, скажем так, проистекавшее из отсутствия боевого опыта и излишнего доверия слухам. Вот и выходило, что готовые порвать Джунаида на клочки уходили в запас, а рвать пришлось бы тем, кто еще не совсем освоил это, да и побаивается джунаидовцев, надо сказать прямо. Из сложной ситуации вышли так: ветераны были задержаны в строю до окончания операции, но, поскольку было понятно, что это радует далеко не всех, то это предвидели и старались разъяснить оставленным на службе, что это вынужденная мера и отчего так. В итоге все получилось. Пока клинки не встретили друг друга, то все тревоги молодых парировал ветеран, говоривший: «Мы такое же про Ибрагим-бека слышали, каков этот герой. Но при встрече он бежал, как и другие. И Джунаида то самое ждет». И присовокупляли, что именно, используя слова не из словаря Даля. Так вот и довели молодняк до боев, не давая глубоко погрузиться в ожидание кошмара в лице туркменских басмачей. А дальше не до тревожных ожиданий и воображения: стрелять и рубить надо, а не предаваться страхолюбию.
Теперь предстояло дойти от Чарджуя до Ташауза, что составляло где-то 500 верст. Поскольку предстояло идти через пустыню, хоть и прерываемую оазисами, руководство решило не перегружать полк обозом, а устроить для него речной обоз, то есть судовой караван, на котором и пойдет основная масса грузов для экспедиции, а на транспортных средствах полка везти лишь необходимое, да и то стараться облегчить повозки. Если придется везти эту повозку по рыхлому и глубокому песку… А этого песка впереди много. Оттого и график движения был не с обычными переходами, а до сотни километров в день, чтобы не останавливаться в песках на отдых, а дойти до следующего оазиса и отдыхать уже там. Так вот и получилось: пять длинных суточных переходов и три дня дневок. Дополнительным стимулом было распоряжение окружного начальства ускорить движение как можно больше, но при этом сберечь конский состав.
Бывают такие приказы, которые сложно выполнить в полном объеме. Вроде бессмертного – «возьми гранату, разгони танки, потом положи гранату на место». Но жизнь, она такая, иногда совсем нелогичная. Если бы планировался один рейд в пустыню, а тут его придется совместить с вышибанием Джунаида из «культурной полосы». 1 октября Джунаид уже вторгся в нее и занял пару кишлаков. А впереди его конников неслась волна страха, которую местные жители разносили дальше: «Он уже тут. Он взял еще кишлак. В том-то кишлаке казнил местных представителей власти и обещал, что в следующих кишлаках они умирать будут дольше и тяжелее».
И население верило. То, что под властью Джунаида будет жить сытнее – это смотря кому будет сытнее, а вот убить и замучить – этого можно и дождаться, и даже в двойном объеме. Это та самая Азия, и здесь от начальства ждут разных проявлений его власти. Слышал Егор рассказ, что некий бухарский бек в прежние времена ворвался с джигитами в кишлак, чем-то возмутивший его чувство прекрасного, наловил пяток человек и без долгих разбирательств приказал отрубить им всем головы. Пока рубили головы первым четырем, он отчего-то передумал и приказал пятому отрубить только руку и ногу. Отчего, ну кто знает? Пятый упал на землю и стал целовать ее, осыпая благодарностями бека, что проявил к нему такую милость. И местные считали это несказанной милостью – мог бы и приказать кожу содрать, а ВСЕГО ЛИШЬ руку и ногу отрубил!
Всего лишь… И что за мысли возникают под тюбетейками или чалмами местных жителей, если они все-таки поддерживают басмаческих курбаши и что-то против советской власти делают, хотя должны бы понимать, что при этой власти с ними поступят более милостиво, нежели чем при хане Джунаиде или эмире Сейид-Алиме? Или они считают, что все, что приносит новая власть настолько taqiqlangan, что лучше камчой от хана, чем лепешку от этой власти? И сколько времени понадобится, чтобы эти головы заработали?
Хотя эти ожидания не беспочвенны. Был такой курбаши, Муэтдин-бек.
