идёт, неотвратима, как процесс
горенья вещества в короне Солнца.
Мой слабый дух нуждается в лице,
но всё никак ко мне не обернётся
лицом летучим, пепельным лицом
усталый и бессмертный перевозчик.
А в лодке, открывая ряд сосцов,
спит сука, и дрожит облезший хвостик
трёхглавого, последнего в помёте,
от вечности несытого на треть.
… Доносится глухое: "… не поймёте…
сначала вам придётся умереть…"
Скольжу по тонкой плёнке бытия,
а там, под ней, как чёртик в табакерке,
ждёт бездна, для которой ты и я
всего лишь тень бегущей водомерки.
Живу – не спрашивай: тишь да гладь,
с небес то хлопья, а то и манна,
но зиму лучше бы разбавлять
самообманом.
А, впрочем, как ты себе ни ври,
что реки времени переменны,
мир изменяется изнутри,
и в нём нетленным
хотел остаться мой слабый дух,
да всё удушливей хватка плоти,
и то, о чём бы не стоит вслух,
умрёт в зиготе.
Медоточивей козы Хейдрун,
сочусь речами, сорю словами,
но в полночь снова придёт горбун,
и рукавами
лицо утрёт мне и скажет:
– Спи, моя нелепая, всем чужая.
Словам, что маются на цепи,
не видно края…
Растает дымом, и до утра
я где-то между миров пребуду:
не злом, не костным куском ребра –
безбрежным чудом.
А после – утро, хоть света нет.
Восстань же, скопище неметаллов!
За плотной шторой кружит рассвет,
как псы Вальгаллы.
Живу.
Не спрашивай.
Всюду жизнь,
и мой зазимок ничуть не хуже
трясины стылой привычной лжи.
В ладони суши,
что именуется гордо – твердь,
из туч тяжёлых летит стеклярус,
и неприютно,
и бродит смерть,
людей касаясь.
Сезон декабреет, всё тяжелее небесное одеяло,
и тёмное утро давно не является добрым,
поскольку, едва проснувшись, уже понимаешь – устала,
а запас наивного позитива ещё в октябре подобран.
И если бы не, то впору не выходить из дома,
и не ловить на себе взгляды чужих и праздных,
а набрать семь уловленных цифр и погрузиться в омут
голоса, так светло говорящего "здравствуй",
что мир, доселе стремившийся к точке, обретает объём,
и в нём появляется много места, и уже не тесно
дышать, говорить, смеяться – потому что вдвоём,
потому что вместе, потому что…
Почти воскреснув
после чашки горечи с одной неполной сахара,
кутаешься в шарф оранжевый – идя в полутьму,
лучше подстраховаться.
Повторяемый, как анафора,
начинается день, по обыкновению своему,
суетой, словами скомканными, людскими потоками,
текущими по направлениям, строго заданным, – к остановкам.
Понимаешь: миру не хватает кого-то (не Бога ли?),
и в озарении этом нечаянном и (на бегу) неловком,
ощущаешь себя раскрытой на середине книгой,
забытой на лавке в продрогшем парке – краю печали,
где кто-то неласковый, кто-то, древней, чем Ригель,
настывшими пальцами тебя, не читая, листает.
Человек ночной отличается от дневного
так же сильно, как Ящер, съедающий свет
от дарящего снова…
Мается слово во мне.
Ты во мне – словом?
Нет.
Этой ночной тревоге имени не дано –
значит, тонуть бессильно, значит, идти на дно
тёмного мира мифов.
Чтобы найти свой путь,
нужно свою же веру в чудо не отпугнуть.
Реку ночного времени не переходят вброд.
Кто-то, ещё неузнанный, снова меня зовёт –
вот, покорясь течению, я отвергаю страх
и обретаю силу сделать последний шаг.
На дне.
Мается слово во мне.
Ты во мне – словом?
Да.
Всегда.
Человек ночной отличается от дневного
так же сильно, как Ящер, съедающий свет
от дарящего…
Новым, новым светом вернусь,
прорасту сквозь грусть,
эту тьму пройду по тонкому льду,
в пелене тумана наполнюсь маной,
взорвусь чудом!
Здравствуй, утро…
плывёт в бесконечность минут череда с прохладой вечерней вернулись стада
мир пахнет покорностью и молоком а страшное будет но после потом
ведь каин и авель безгрешны пока их гладит и поровну божья рука
вот хлеб преломив улыбается мать здесь каину восемь здесь авелю пять
сквозь щели клубятся иные миры
тех пыльных галактик что разом зажгли
лучи уходящего солнца в закат и вечер уходит
прерывисто брат вздыхает и вертится ищет покой
а в каине страх прорастает тоской
я чувствую каин твой спрятанный страх
я тоже пылинка на божьих весах
и сколько он весит мой маленький мир
в ту вечность ответов где гол ты и сир.
спи каин бог вспашет для нас облака
и утро придёт и господня рука
все зёрна от плевел уже отделив
посеет намеренье
каин ревнив но каину восемь и ноша легка
танцуют пылинки во тьме чердака
я слышу как дышит размеренно дом
да что-то случится но после потом
Ева печёт лепёшки.
День тих и светел,
падают глухо яблоки в сонный сад.
В мире, познавшем грех, подрастают дети.
Лепит из глины Авелю старший брат
птиц легкокрылых, бегущих единорогов.
Дует малыш, надеясь, но прах есть прах.
Тесто сминает Ева, вверяясь Богу,
губы сухие шепчут: "… в Твоих руках…"
Время-река – глубоки и неспешны воды.
Ева стирает детское, трёт песком
пятна от винных ягод, а вот разводы
тёмного времени будут потом, потом.
Вечер спускается многоголосым хором,
пахнет молочным, пыльным и травяным.
Солнце уходит, его принимают горы.
Ева целует мужа, сливаясь с ним
в жаркое целое, чтобы зачался третий.
Мерно Господь вращает небесный свод.
Еве семнадцать.
В ближайшем своём столетье
примет нелёгкую ношу и понесёт.
