Он смотрит сквозь меня и пьёт душистый ройбос*,
а время, вновь дразня повадкою стрекозьей,
застыв на краткий миг, срывается в рассып.
В барханах спят пески, и плавятся столетья,
но вечен день его, здесь спешка не с руки.
Он смотрит в тишину, неспешно гладит ветер –
как помню, был всегда пристрастный кинестетик,
и сверлят сон пустынь бурунчики тоски.
Я знаю, он сейчас из складок голобеи
достанет новый день, но мне-то нужно – жизнь.
И он, вздохнув: "Ну что ж…", ручного скарабея,
погладив по спине, отправит за трофеем,
а я решу, что вновь сорвала главный приз.
Но усмехнётся он – ему известно много,
и ляжет сеть морщин, измяв пергамент лба.
А я сбегу домой – не то песок дорогу
укроет через час, и компасного бога
вконец сведёт с ума бесцельная борьба.
Ты спросишь, для чего я вновь рискую счастьем,
терплю и пыль веков, и страх, и взгляда муть?
… Когда стечёт песок, ты станешь безучастен,
и наш хрустальный мир рассыплется на части,
то в нашей воле вверх часы перевернуть…
В этом мире сезон дождей – несменяемый, неумолчный,
и не греет рыбяжья кровь – три часа, как прошёл обед.
Милость в гнев обратив, Отец шесть недель – безразличный отчим:
превращается в грязь и хлябь то, что было всегда песочным.
Всё инертнее жизнь во мне, всё уютней бывалый плед.
Я не очень-то и хочу, но, похоже, без вариантов:
чешуится слепой июль в зеркалах беспредельных луж,
вместо солнца который день захимиченный оранж фанты.
… А на лето в цветных краях отменяются прейскуранты,
и железные звери мчат всех, кто райских удобств не чужд.
Но увы мне, увы и ах, двери в мир подпирают воды,
на эдемовы острова птицы счастья летят без нас.
Ты пытался построить плот, но вчерашний прогноз погоды
снёс на нет начинанья все – от заката и до восхода
лишь осадки по всей стране да закрытые окна касс.
Так что я принимаю крест, не препятствуя провиденью,
начинаю любить туман и простор заливных лугов,
но вот этот вечерний чай с подгоревшим слегка печеньем,
и кошачью текучесть рук, и ладонь на моём колене
обязуюсь сберечь в себе до скончания берегов.
Я открою тебе секрет – предсказуемость рыбьей доли
не пугает меня совсем…
Тяжко будет без сигарет,
но мной вычитан договор, и растёт чешуя, и вскоре,
полагаю, уже к утру стану глупой и золотою.
Ты погладишь по плавникам и прошепчешь: "Да будет свет…"
Напиши мне письмо на линованной плотной бумаге,
запечатай конверт сургучом и отправь в никуда.
Пусть хранит белый лист неизвестные тайные знаки,
как хранит пламя жизни замёрзшая насмерть вода.
"В никуда" – это много надёжней, чем "Почта России".
Тыщи лет наблюдений, статистика, верю, не лжёт –
доходили депеши и страсти, и даже мессии
уводили по этому адресу целый народ.
Я не знаю, когда, но письмо до меня доберётся,
и его передаст ранним утром седой почтальон.
Из сумы перемётной он вытащит мятое солнце
в штампах дальних галактик и с марками чьих-то времён.
Я раскрою конверт, обжигаясь и дуя на пальцы,
и достану линованный синим потёртый листок.
И в душе шевельнётся досадливо острое жальце –
шифровальщик, твой почерк почти нечитаем,
притом кособок.
Что ж… Похоже, всё тайное снова останется тайным,
но сгодится и это в преддверии бурной воды –
я сложу по линейкам кораблик и в кремовой спальне
буду ждать часа "че"…
Где-то тают полярные льды…
… Вдоль тишины плывёшь сторожкой рыбой,
выслеживая робкие созвучья,
но время после трёх опасно зыбит
и оплетает тягостно-ползучим.
Тугие сети.
Можно и не биться,
уловлен в сны – считай, почти что умер.
Лежишь в ладони.
Тот, кто неразумен,
целует знобко вытянутым рыльцем.
А мир его так сух и так безмолвен,
что сразу ясно, чем нечеловечен –
не озарившись проблесками молний,
в песке зачахли зёрна разноречий.
Он одинок и, проклятый на вечность,
плетёт для снов удушливые нити.
Он был всегда, не помнящий о прежнем –
к бессоннице приставленный хранитель.
Удержишься не встретиться глазами
и, задыхаясь, выскользнешь в иное.
Рассвет лакричный стает, после – море,
наполненное тяготой прощальной.
… Глаза откроешь в спальне-бонбоньерке,
и дом чужой припомнится едва ли –
мир, полон вод, кончается у стенки,
споткнувшись об оформленность реалий.
Свободное
Вот бывает же так – отыщет тебя невзначай,
мимоходом в ладошку у самой земли подхватит
и посадит на палец, во взгляде тая печаль,
а момент обретения – по-болливудски закатен.
Он, конечно, полюбит тебя – как любили всех
до тебя, упасённых от боли птенцов-подранков,
и в саду, где шальные сирени и львиный зев,
в багровеющих нитях цветущего амаранта,
обустроит гнездо и научит искать зерно
в многотонных и пыльных завалах чужого смысла.
И однажды ты скажешь, опаску переборов,
что доверилась слову "любовь",
и оно бескорыстно.
Ты, наверное, даже подумаешь – этот рай,
сшитый точно по мерке, надёжнее монолита,
но он будет упорен:
– Не вздумай,
не прирастай – ты свободная птица,
и небом не позабыта.
И тебе будет больно признать его правду, но
райский сад начинает на крылья давить уютом,
а он, всё понимая, прошепчет:
– Лети…
Окно в этом мире
открыто назло всем дождям и вьюгам.
Он посадит в ладошку тебя, отнесёт туда,
где закатное солнце на гребень волны ложится,
а потом,
