Банальный век. Засилье I love you. Попробую по-русски. Я люблю. Тебя. И хватит о простом – всё прочее у нас куда сложнее.
Октябрь, хандра… Прилипчивый синдром.
Мир заоконья хмуро холодеет, нечуткий вечер чопорен и строг.
Пишу тебе… За вязью тихих строк ни дна второго нет, ни глубины. Всё просто. Грустно – листья сожжены, и тянет дымом в форточку. Ковши медвежьи вымыты до блеска – не зря дождило. Зябнет занавеска.
А мне пора. Целую, и пиши.
Пригубит, оценит нюансы вкуса
и поласкает на языке
имя твоё…
Пахнет арбузом
море,
и парусник вдалеке
вовсе не символ,
а просто способ
перемещаться в иную быль.
Пирс – обезлюдевший полуостров,
чуткие пальцы, озноб, латынь…
Ameno…
Аmeno dore…
Ameno dori me.
Не выдавай себя.
Слушай море.
Море в кофейной тьме – суть откровение.
Волны.
Тайна.
Шёпот большой воды,
бывшей до света
в том, изначальном,
хаосе темноты.
Слово живое, живое море…
Как удержаться в бесплотной тьме?
Ameno…
Ameno dore…
Ameno dori me.
…а на пляже с приходом ночи оживают слова и тени острый галечный край заточен под твои и мои колени растворяется в ежевике йодный запах ночного моря где луна обронила блики и волне за волною вторя мы теряемся в междометьях рассыпаясь на сто осколков и находим себя на гальке серебрёной по краю колкой…
по-хозяйски разложит время по местам все свои песчинки нас господь не целует в темя бармен нам сочиняет дринки и останется до пустого что-то вроде шести коктейлей в нас так много пережитого столько лет несвоих метелей впрочем это уже не важно мы обратно вернулись к морю где волна размывает башни из песка и песчинки моет…
Сегодня вёдро, небо лазурится, и сытые барашки облаков бредут неспешно к западной границе. Мир, вырвавшись из тягостной темницы, не верит в приближение снегов. И хочется удрать от обязательств, от времени рабочего – туда: в дни колких луж – смеющихся сиятельств, где впору жизнь и смерть необжита.
Девчонка? Верно… Любишь и за это – но то, что так пикантно в тридцать шесть, лет через десять невозможно есть. Хотя… Ты прав, и я полна секретов – особенно когда полуодета, и свет ещё неискренней, чем лесть.
Зачем пишу? Вот, веришь ли, не знаю… Унять бы подтекающий фонтан, да только тишина мне как чужая – хотя и обнимает временами, но душит, как сработавший капкан. Я рвусь и рву – стихи, бумаги, маски. Нет, маски всё ж срываю… Суть не в том – слова, не подлежащие огласке, всё чаще подавляются с трудом.
Ты есть. Ты рядом. Наготове сбыться – как только я дозрею, дикий плод (в абзаце этом – мысленный разброд и муки буридановой ослицы). А жизнь не спит, идёт себе вперёд, солярным соком в срезе день сочится, но семена минут ночная птица без устали размеренно клюёт.
Так хочется удрать – от всех и сразу, по льдистым лужам, вдоль реки времён, туда, где дом, распахнутый террасой в промокший сад, мир яви бдит вполглаза, где внесезонно, сумрачно и золко, где время обездвижено, и только неспешен проплывающий Харон.
…Не отпускай. Держи, как держат ветер – полями шляп и фалдами пальто. И я найдусь. И нас не обесцветит мир тусклых туч и мокнущих зонтов…
Как утомительны в России вечера, но за границей, веришь ли, не меньше: зима у нас не менее хвора, и тот же перезрелый хищный мрак целует в губы одиноких женщин.
На улицах убитых фонарей у времени особые законы – оно с минутой каждой всё длинней, а в темноте запущенных аллей живут коты, маньяки и драконы. Но это, впрочем, друг мой, ерунда – вполне себе привычная картина в стране, где всем хватает хомута, кнута, а несклоняемый диктат накормит и гречой, и анальгином.
Я, собственно, хотела о другом, но вынесло куда-то между делом…
Мне снилось море, белотелый дом, и в жимолости свитое дроздом гнездо, и, в ожидании несмелом, рассвет, застывший на короткий миг в той пресловутой точке невозврата, и целый мир, исполненный двоих, и с ними Бог – един, но многолик, витающий кофейным ароматом.
К чему бы это? Кто бы объяснил, в чём сила снов о мире иллюзорном?
… В подъезде – новость: ломаный курсив, о "мене, мене, текел, упарсин"* гласящий откровенно беспризорно.
Спроси, в чём смысл? А смысла нет ни в чём, но если веришь, то дойдёшь до сути. И в небо не стремясь за журавлём, я всё иду, но, кажется, путём, и, значит, встреча непременно будет.
_____________________________________________
* – не вдаваясь в смысл библейской притчи, использую в буквальном переводе "посчитано, взвешено, поделено"
Ну что тебе сказать? В такой весне все грёзы удавились на сосне – представь себе, что им одной хватило, но в свете восходящего светила грустить об этом не пристало мне.
Известно – гормональная печаль… На этот случай принято – печалька. Печальки мне нисколечко не жаль, да и печали, в общем-то, не жалко.
