Всё, что не запрещено, обязательно происходит.
Давай рискнём не ограничивать момент обретения чуда рамками.
Пусть себе время, проходя, по асфальту подошвами шаркает –
сентябрь в последние дни категорически безысходен.
Пусть себе, пусть…
Грусть – грустящим,
журавлям, как водится, клины.
Нам же, пожалуй,
"немного солнца в холодной воде",
и парк дремотный, который наполовину раздет,
и твоя ладонь,
лёгшая
мне
на спину.
Мы оба знаем, что будет позже – позже будет отнюдь не поздно,
ведь преимущество среднего возраста в том,
что время можно не торопить.
Всё, что не запрещено,
постепенно собирается из крупиц –
и превращается в мир для двоих
или,
нередко, – в звёзды.
Говори…
Что угодно – мне важно тебя слышать,
как тебе важно накручивать на палец
шёлком текущую прядь
оттенка выспевшего каштана
и на мои ладошки дышать.
Вечер на нашей стороне – не торопясь, подбирается ближе.
Всё, что не запрещено, обязательно происходит.
Собственная вселенная подчиняется законам, придуманным для двоих.
Значит, в едином ритме двух тел, доверчивых и нагих,
момент обретения чуда предсказуемо бесповоротен…
Не люби меня по завету – как всякую ближнюю.
Я не знаю, зачем в этом будущем пахнет вишнями –
может, кто-то неловкий пролил рубиновый сок?
Я не знаю, зачем мы заполнены третьими лишними,
осторожностью слов и незрелыми полустишьями –
но, как следствие, вместо губ
ты целуешь меня в висок.
Ток…
Под губами твоими ток – ты чувствуешь, ближний мой?
Лихорадит обоих, но мера пока не превышена.
Да, мы оба несём в себе зрелую память выжженных –
догоревших дотла и восставших из пепла фениксов.
Знаешь, каждый из нас пожелезней иного феликса,
но ладони моей уютно дремать под твоей рукой.
Зной…
В этом будущем страсти по счастью варятся.
Слева дальний смеётся, зовёт чью-то юность Варенькой,
обнимает за плечи и греет к душе проталинки.
Видишь, время как время – ничуть не хуже других.
Идеалы недели.
Низверженные страдалицы.
Ты уже осознал привкус вечности, выпитой на двоих?
Тих…
Этот вечер тих, как и все, что сбудутся.
Я не знаю, зачем мои пальцы так пахнут вишнями.
Ты целуешь их поимённо, слушая кровоток.
Не люби меня отстранённо – как всякую ближнюю…
Ветер, к ночи уставший, всё тише шуршит афишами.
Прорастают дома на пустых безымянных улицах –
забавляется временем кем-то забытый бог…
Вечер шёлково и покорно спадает с плеч
Вечер шёлково и покорно спадает с плеч,
обнажая тонкость ключицы, стекает ниже.
Открывается в прикасаньях иная речь,
наливаются междометья, и жажда нижет
эти сочные ягоды смыслов в гортанный всхлип.
Эмигрируют пальцы в тайные ойкумены.
В жарком времени нет зазоров – прошиты встык
и тела, и минуты, дышащие вербеной.
Обнажённей, чем кожа, лишённая покрывал,
и весомей, чем долгое слово сакральных знаний,
только взгляд человека, который уже узнал
о твоём таланте легко уводить за грани.
В новом времени амазонок ярится стон –
бесполезно держать стихию, огонь не шутит.
На пороге большого взрыва огонь взбешён,
и, как всякое чудо, банальному неподсуден.
…Находи меня после, выманивай лаской рук –
я не знаю, кем буду, какое надену имя.
Бог негромкого времени ждёт, охраняя круг,
тихо дремлет огонь, который вот-вот обнимет…
В одну из ночей, задремав под защитой его руки,
ощущаешь внезапно какой-то внутренний рост,
прислушавшись, понимаешь –
это ромашки и прочие сорняки,
проросли сквозь прочнейший панцирь,
пробились-таки,
и время само себя ухватило за хвост.
Ночь, замкнувшись, стала вечностью и кольцом,
звёзды ссыпались льдинками в чей-то пустой хайболл.
Он в тебя обращён, он готов стать твоим близнецом –
вас Творец вырезал из неба одним резцом,
а потом обронил с ладони на произвол.
Но вы всё же нашлись – на счастье ли, на беду,
отыскали друг друга, единой душой срослись.
Твоё имя будет последним, упомянутым им в бреду,
его имя в тебе будет биться с прочими наряду,
когда, оступившись, ты камнем сорвёшься вниз.
Но ромашки растут, распускаются васильки
и, возможно, случится какой-то иной исход.
А пока ты уходишь в полёт под защитой его руки,
и тебе снятся глупости – радуга, мотыльки,
и Господь улыбается, пряча в ладошку рот.
Процесс взаимопроникновения
и познания небесконечен –
топливо для горения однажды
кончается даже у звёзд,
поэтому грей почаще ладонями
мои руки и плечи
(ты можешь делать это
пока что при каждой встрече)
и говори о птицах,
улетевших с насиженных гнёзд.
А я буду слушать тебя
и думать о чём-нибудь отвлечённом,
поскольку птицам присуще
странное свойство парить и летать,
но ты ухитришься заполнить меня
с точностью до микрона,
и время на двадцать долгих минут
станет взрывным и лимонным –
а после я попрошу, и кто-то
ещё добавит минут двадцать пять.
В сущности, всё это, конечно,
совсем не имеет значения –
мы не придумали нового
в процессе слияния тел.
Это всего лишь слова
и дразнящие прикосновения,
это всего лишь познание
и взаимопроникновение,
это всего лишь одно
из немногих щекочущих нервы дел.
Любой физический процесс
обречён неизбежно угаснуть.
Топливо для горения
однажды кончается даже у звёзд –
но смертные люди
