Когда мы доплыли до мыса, всех детей с плотика уже перенесли на скалы, и наш доктор вместе с помощником деревенского врача и другими взрослыми делал захлебнувшимся искусственное дыхание. Сам деревенский врач, встретив плотик на мысу, вскочил на борт, чтобы сопровождать до пляжа учителя, которого из-за его внушительного веса не удалось вынести на острые камни. Сгущались сумерки, медленно тянулись жуткие часы, пока деревенский врач старался оживить своего друга. Ему помогали самые сильные из нашей команды, все остальные занимались детьми на мысу. Больше десятка ребятишек нуждались в срочной помощи. Метались люди с керосиновыми фонарями, подносили шерстяные одеяла и одежду; в лагере Ивон открыла все палатки и разносила большим и маленьким горячее. Из деревни в Анакену чередой потянулись всадники, и во мраке мелькало множество фигур.
В жизни не забуду эту страшную ночь. Жуть пропитала воздух над Анакенской долиной, ее усугубляла серая бесцветная радуга, мрачно повисшая в черном небе над пригорком, за которым пряталась луна. Один за другим дети возвращались к жизни, их относили в палатки и укладывали в кровать. Но двое продолжали лежать недвижимо, и среди этих двоих была рыжеволосая девочка. Бургомистр сидел словно каменный рядом с ней, говоря ровным голосом:
— Ей хорошо теперь, она всегда была такая послушная, теперь она у Девы Марии…
Никогда я не ощущал так остро людское горе. И никогда не видел, чтобы его переносили с таким достоинством. Отцы и матери погибших молча пожимали нам руки обеими руками, словно хотели показать, что понимают: хоть катер наш, мы ничуть не причастны к беде. Родители спасенных бросались нам на шею и рыдали. В палатках и около них собралось сто пятнадцать школьников со своими родителями и знакомыми родителей, так что в лагере стало тесновато, но через несколько часов, когда начал сказываться ночной холодок, пасхальцы принялись собирать свои узлы, усаживались в деревянные седла и по двое, по трое разъезжались. Анакенская долина быстро пустела по мере того, как всадники исчезали во мраке, увозя детей, и только два школьника с сильным расстройством желудка остались в лагере со своими родичами.
Последними с пляжа пришли восемь человек с носилками, на которых лежало тело учителя. Серая дуга на черном небе траурной каймой обрамляла восемь фонарей, мелькающих, будто искры в ночи. Деревенский врач подошел и, глядя на меня спокойными черными глазами, произнес:
— Остров потерял хорошего человека, сеньор. Он погиб на посту, его последние слова были: «
После этого я увидел деревенского врача уже в маленькой церкви патера Себастиана. Склонив голову, он недвижимо стоял у тела своего друга. Двух погибших детей предали земле накануне, обряд был простым и красивым, гроб накрыли пальмовыми листьями, вся деревня шла в траурном шествии, и звучала тихая песня о покойных, отправившихся на небеса.
Патер Себастиан произнес над прахом учителя короткую, но проникновенную речь.
— Ты любил своих учеников, — сказал он в заключение. — Дай Бог вам встретиться опять.
Когда тело учителя исчезло в могиле, мы услышали тихий голос деревенского врача:
— Работайте ногами, мальчики, работайте ногами.
Пасхальцы как-то очень быстро предали забвению трагический случай. Родные сразу принялись резать скот и, согласно обычаю, устроили роскошные поминки. Даже к нам, в Анакену, навезли целые горы мяса. Но, пожалуй, больше всего нас удивила, когда мы управились с уборкой в палатках, полная сохранность всех вещей. Двести лет о пасхальцах писали как об отъявленных ворах, которые тащат все, что попадается под руку. В ту темную безлунную ночь никто за ними не следил, они свободно входили и выходили из палаток, где лежало на виду наше имущество. Мы приготовились к тому, что нас обчистят. Но мы ошиблись. Хоть бы одна шляпа, или расческа, или шнурок пропал. Одежда и одеяла, в которые были завернуты дети, вернулись из деревни выстиранные, выглаженные и аккуратно сложенные.
Правда, один из наших, прыгая в воду, оставил в шляпе на мысу часы, и они пропали. Кто-то из пасхальцев стащил их, пока владелец спасал детей. Конечно, низкий поступок, но что это было перед таким бедствием! Вот почему меня потрясло то, что я услышал от патера Себастиана, встретив его на кладбище впервые после трагедии.
— Какой ужас, что дети погибли, — вымолвил я.
— Еще ужаснее, что украли часы, — невозмутимо ответил он.
— Что ты говоришь? — воскликнул я, пораженный чудовищным ответом.
Патер Себастиан положил руку мне на плечо и спокойно сказал:
— Все мы должны умереть. Но красть мы не должны.
Никогда не забуду этих слов. И как я силился их понять. И как меня еще раз вдруг осенило, какого я человека встретил на Пасхе, быть может, самого большого, какого когда-либо знал. Патер Себастиан чрезвычайно серьезно относился к своему вероучению, для него оно не сводилось к воскресным наставлениям с амвона. Он был искренен, когда поучал других. Наш разговор на том кончился, и мы молча вернулись в деревню.
