На другое утро бригада рабочих получила задание — сделать полный разрез впадины на перешейке. Несколько дней под руководством Карла продолжались работы, которые позволили раскрыть тайну рва. Верхняя кромка впадины и впрямь была намечена самой природой, она совпадала с границей древнего потока лавы. Но нижняя часть рва была делом прилежных человеческих рук. Люди врубились в камень и создали оборонительный ров правильного сечения, глубиной четыре метра, шириной двенадцать метров и больше двух километров в длину. Это было титаническое сооружение. В золе мы нашли камни для пращей и каменные орудия. Щебень и песок из рва пошли на вал вдоль верхнего края, причем их, судя по виду пластов, переносили в больших корзинах.
Итак, мы убедились, что ров Ико — великолепно задуманное оборонительное сооружение. В глубокой канаве вдоль всего склона много лет назад люди сложили топливо и зажгли огромный костер. Настал наш черед дивиться, а пасхальцы все это давно знали, из поколения в поколение передавалось, что занесенная ветром впадина — след защитного рва Ико и место гибели длинноухих.
Современному археологу нетрудно датировать древесный уголь из древнего костра. Возраст довольно точно определяют, измеряя радиоактивность древесного угля, которая убывает из года в год с определенной, известной скоростью. Громадный костер в земляной печи длинноухих пылал триста лет назад, может быть, чуть раньше или чуть позже. Но оборонительное сооружение было создано людьми задолго до этой катастрофы, ров уже наполовину занесло песком, когда длинноухие собрали в него топливо и подожгли. В нижних слоях тоже оказались следы кострища. Те, кто первоначально копал ров, закидали щебнем очаг, в котором горел огонь около 400 года нашей эры. Это был древнейший датированный след человека во всей Полинезии.
В деревне и в экспедиционном лагере теперь по-новому звучала история длинноухих. Приобретали смысл некоторые особенности огромных статуй — у всех них были длинные уши, отвислые, как у охотничьей собаки.
Однажды под вечер я бродил среди длинноухих статуй у подножия Рано Рараку. У меня накопилось о чем поразмыслить, а лучше всего думается в одиночестве под звездами. Чтобы хорошенько узнать какое-то место, надо там переночевать. Мне случалось спать в самых неожиданных местах: на алтарном камне древнего Стоунхенджа, в сугробе на высочайшей вершине Норвегии, в каморке из сырцового кирпича в одном из заброшенных пещерных поселений Нью-Мексико, у развалин обители первого Инки на острове Солнца на озере Титикака. И вот теперь я решил переночевать в древней каменоломне Рано Рараку. Не потому, что я суеверен и рассчитывал узнать секреты длинноухих от их духов, а потому, что люблю необычные ощущения. Я карабкался вверх с полки на полку через лежащих исполинов, пока среди всех этих фигур не нашел площадку, с которой перенесли готовое изваяние. Опустевшая колыбель напоминала театральный балкон с нависшим потолком. Отсюда открывался великолепный вид, и дождь мне не был страшен.
Впрочем, пока что стояла чудесная погода. Солнце готовилось уйти за крутую стену вулкана Рано Као, который вырисовывался силуэтом в другом конце острова, и красные, пурпурные, фиолетовые облака укрыли ложе солнечного бога. Но несколько ярких лучей пробивались сквозь завесу и дотянулись до сверкающей череды волн, которые в нескончаемом штурме медленно и беззвучно накатывались на берег. Днем я вряд ли увидел бы волны, слишком далеко, но вечернее солнце посеребрило курчавые гребни, и серебряная пыль повисла в воздухе у подножия вулкана. Божественное видение…
И среди роя богов на склоне горы сидел на балконе великанов маленький человек, любуясь грандиозной картиной.
Я срезал несколько пучков сухой травы, смел песок и овечий помет с одного конца каменного ложа, потом в гаснущем свете дня сделал себе мягкую постель из травы и папоротника. С луга под горой доносились чарующие звуки полинезийских любовных песен. Две девушки ехали верхом неведомо куда, лошади бесцельно петляли, а беспечные всадницы наполняли вечерний воздух звонким смехом и песней. Но когда солнце потянуло с востока ночной мрак, словно темное жалюзи, и одинокий гость горы стал укладываться спать, девушки вдруг примолкли и, чем-то спугнутые, понеслись галопом к пастушьему домику около бухты. Незадолго перед этим туда прошел пастух. Я видел, как он останавливался на ходу, чтобы поджечь траву. Давно уже стояла засуха, дожди шли очень редко, и трава пожухла. Нужно было ее спалить, чтобы могла вырасти свежая, зеленая трава. Покуда было светло, я видел только серую пелену дыма, будто туман над степью. Но вот спустилась ночь, и дым исчез во мраке. Дым, но не огонь. Чем темнее, тем ярче светились язычки пламени. Казалось, тысячи красных костров вспыхивают в черной ночи.
