Но больше, чем это зрелище, нас очаровала мелодия — будто привет из мира, канувшего в лету. Особенно своеобразно, даже не описать, звучал среди низких мужских голосов чей-то гротескный пронзительный голос, который подчеркивал необычность этого замогильного хора. Приглядевшись, я рассмотрел, что он принадлежит тощей седой старухе. Они продолжали сосредоточенно петь, пока кто-то из наших не вышел из палатки с фонарем в руках. Тотчас пение смолкло, они забормотали «нет» и закрыли лица. Когда фонарь исчез, пение возобновилось, начал запевала, за ним поочередно вступили остальные, последней — старуха. Я словно унесся далеко от Полинезии; что-то похожее доводилось мне слышать среди индейцев пуэбло в Нью-Мексико, и все наши археологи подтвердили мое впечатление.
Как только песня кончилась, я вынес блюдо с сосисками, заранее приготовленное стюардом, исполнители встали и, взяв блюдо, скрылись во мраке. Мы увидели, что птицечеловеков изображали дети.
Через некоторое время вернулся с пустым блюдом бургомистр, чрезвычайно серьезный, с венком из папоротника. Я обратился к нему с шуткой, смеясь, похвалил редкостный спектакль, но бургомистр даже не улыбнулся.
— Это очень старинный обряд, древняя песнь каменотесов, — объяснил он. — Они обращались к своему главному богу Атуа, просили, чтобы им сопутствовала удача в предстоящей работе.
В бургомистре, в песне и ее исполнении было что-то особенное, из-за чего я чувствовал себя неловко и неуверенно. Это был вовсе не спектакль, чтобы развлечь себя или нас, пасхальцы выполнили своего рода ритуал. Ничего подобного я не наблюдал в Полинезии с тех самых пор, как почти двадцать лет назад жил у старика Теи Тетуа, уединившегося в долине Уиа на Фату-Хиве. Жители Полинезии давно расстались со стариной, разве что выступят в лубяных юбочках для туристов. Музыка песен и плясок обычно сочинена не ими, а когда островитяне рассказывают предания, это чаще всего пересказ вычитанного в книгах белых путешественников. Но маленькая ночная церемония явно не была придумана для нас, мы ее увидели лишь потому, что заказали у них статую.
Я нарочно попробовал вызвать бургомистра и его людей на шутку, однако не встретил поддержки. Педро Атан спокойно взял меня за руку и сказал, что все было «всерьез», эта древняя песня обращена к богу.
— Наши предки заблуждались, — продолжал он. — Они верили, что бога зовут Атуа. Мы-то знаем, что это неверно, но не будем их порицать, ведь их некому было учить тому, что знаем мы.
Затем весь отряд, большие и маленькие, покинул со своим снаряжением культовую площадку, они отправились в одну из пещер Хоту Матуа, чтобы там переночевать.
На другое утро мы поднялись в каменоломню Рано Рараку. Здесь мы застали бургомистра и еще пятерых длинноухих: придя задолго до нас, они собирали древние рубила. Сотни таких рубил, напоминающих огромный клык с конусовидным острием, лежали на полках и по всему склону. На «балконе», где я ночевал, была незаметная снизу большая ровная стена, которая образовалась, когда древние ваятели врубились в гору. Здесь-то мы и задумали возобновить работу. На стене еще с прежних времен остались следы от рубил, словно длинные царапины. Наши друзья длинноухие с самого начало ясно представляли себе ход работы. У стены были сложены в ряд старые рубила, кроме того, каждый поставил возле себя наполненный водой сосуд из высушенной тыквы. Бургомистр, все в том же венке из папоротника, бегал взад-вперед, проверяя готовность. Затем он где вытянутой рукой, где пядью сделал замеры на скале; очевидно, знал пропорции по своим деревянным фигурам. Нанес рубилом метки — все готово. Но вместо того чтобы приступать, он вежливо извинился перед нами и зашел со своими людьми за выступ.
