– Ну ладно, ладно! Приду! Никакой жизни от вас, Амада Карловна!
Палыч мог легко придумать прозвище и для неё, но словосочетание Аманда Карловна нравилось ему само по себе.
– Профессорскую перевели сегодня из реанимации, – заметила, наконец, остальных Аманда Карловна.
– А почему не ко мне? – удивилась Марият.
– Ну, чтобы не расстраивалась одна в послеродовом отделении, – за всех ответила Ирина Фердинандовна. – Как, кстати, она?
– То улыбается, то плачет. В свободный бокс положила, – отчиталась Аманда Карловна.
– Родственники не приходили?
– Как же. Были вечером. Целая делегация. Профессор лично их сопровождал.
– Что-нибудь спрашивали? – продолжала Ирина Фердинандовна.
– Спрашивали. Сказала про пуповину. Думаете, в детской больнице не найдутся добрые люди?
– Найдутся, конечно. В конце концов, пусть Профессор сам с ними разбирается, – вступила Марият.
– Показатели-то наши! – Рита Игоревна знала это точно, потому что составляла ежемесячный отчет по родовому отделению.
– Должен выкарабкаться! – резюмировала Ирина Фердинандовна.
Несмотря на общий разговор, Аманда Карловна периодически подмигивала Палычу.
– У вас что, невренный тик сегодня? – отразил знак внимания он.
– Никакой у меня не тик! Пациенты ждут! Ки-па! – повторила она.
Аманда Карловна отличалась он остальных заведующих более сдержанным темпераментом. Она никогда не кричала, как Ирина Фердинандовна, не находилась в ежесекундном движении, как Рита Игоревна. Коренастая Аманда Карловна передвигалась грациозно-спокойно. Такими же мягкими и плавными были её действия у операционного и родового стола. Она перманентно пребывала в какой-то своей личной нирване.
На работу она приходила с коричневой полухозяйственной сумкой, которую неизменно замыкала в ящике стола. А на дежурстве храпела так, что «напарник» был вынужден искать отдельную ординаторскую для ночлега. Но молодые ординаторы называли её «классной», а при плановой ротации отделение Аманды Карловны было для многих любимым. Конечно же она поучала, как и все взрослые, но попусту никогда не придиралась.
То, что Палыч не проявлял к Аманде Карловне ответного интереса, никак её не смущало. Тем более, что иногда он всё-таки сдавал оборону. Вот и сейчас он приобнял Аманду Карловну в окружности талии, и они совместно двинулись в сторону обсервационного отделения. Палыч – выполнять непосредственные должностные обязанности. Заведующая – обдумывая сорт чая и десерт для дорогого гостя.
Тем временем в отделении реанимации зазвонил местный телефон.
– Але, Рибоконь на проводе…
Мужчина в темно-синем медицинском костюме вальяжно расположился в кресле. Первое, что бросалось в глаза – крупная голова и почти такие же по величине ладони, в одной из которых скрывалась телефонная трубка. Высокий начёс из каштановых волос подчёркивал широкий, с выступающими бровями лоб. Невозможно было определиться с первого раза, красив он или ужасен. Некоторые полагали, что красив.
Аманда Карловна оперировала как-то «по дежурству» женщину «с предлежанием». Экстренная операция – это вам не плановая. Бригада собирается, какая есть или кто свободен. А пациенты с акушерами заранее не знакомятся. «Как вы себя чувствуете?» – поинтересовалась Аманда Карловна, встретив «свою» женщину в коридоре послеродового отделения. «Прекрасно! – ответила та. – И знаете, меня оперировал такой красивый мужчина!».
Точнее, оперировала её Аманда Карловна. Но последний человек, лицо которого женщина видела перед наркозом, был анестезиолог Рибоконь. Именно он теперь приветствовал абонента по телефону.
Буквально через пару секунд от его вальяжности не осталось и следа. Нижняя часть туловища словно приросла к креслу, а огромная ладонь так сжала телефон, что он как будто бы даже затрещал. Смуглянка звонила ему сама.
Благодаря Фитере, она знала историю про «тайного поклонника» Мальвины. Она же была и единственным человеком, кроме самого поклонника, который знал наверняка, кому на самом деле был адресован тот звонок.
Нет, он не предупреждал её заранее. Но Смуглянки была настолько уверена в своей женской привлекательности, что других вариантов не допускала. Ни одни зелёные тапочки родильного дома не могли сравниться с её способностями покорять мужские сердца.
И если Рибоконь считал, что он проявил интерес к Смуглянке самостоятельно, то он ошибался. Он был давно примечен, оценен и даже представлен с воображением. Остальное было делом техники, которой Смуглянка владела в совершенстве. Случайные взгляды в операционной, просьбы «подать», «подержать», «расписаться» – ни что из этого не было случайностью. Сети были расставлены, и Рибоконь в них угодил. Оплошность со звонком была лишь тому подтверждением. Он настолько увлекся, что даже не потрудился проверить адресата.
Версия Фитеры была для замужней Смуглянки даже на руку. Это был не первый и не единственный её роман «на стороне». Отсутствие личного резонанса, хотя бы на какое-то время, Смуглянка расценила как хороший знак. Она не хотела лишний раз беспокоить мужа без существенного повода.
