Коллектив банщиков периодически расширялся, сужался, разбавлялся, но основной его костяк был неизменен, как и идейный вдохновитель. И это был не Палыч. И не Евгеша. И, конечно, не приглашенный гость Фердинадыщ. И не новая поросль во главе с Васей. И не группа анестезиологов, включая Рибоконя. Бессменным мастером банных дел был Анатолич. Именно так называли его остальные банщики, как в парилке, так и в операционной.
В отличие от либерального Палыча, которому панибратство молодёжи было даже приятно, Анатолич предпочитал блюсти табель о рангах. Иной раз он был даже до крайности обидчив, чем в своем весьма зрелом возрасте напоминал маленького ребёнка.
Анатоличу было почти пятьдесят, когда у них с женой после невероятных усилий родился первенец. И если в молодые годы Анатолич прямо-таки «жил вразнос», то с появлением сына сильно остепенился, почувствовав ответственность не просто за семью, а за своё здоровье. Наследственная склонность к лишнему весу и к артериальной гипертензии тоже были тому причиной. Баня стала одним из обязательных составляющих оздоровительной программы – раз, законным поводом смыться из дома в выходной – два.
Жена Анатолича, натерпевшись в молодости немало, последние годы спуску мужу уже не давала. Власть, так сказать, поменялась. Да и сам Анатолич как-то обмяк и вполне на это соглашался.
Кроме того, что был он заядлым парильщиком, рыбаком и даже охотником, Анатолич был непревзойдённым хирургом. Даже Ирина Фердинандовна не могла здесь что-либо противопоставить.
Никогда у Анатолича не было ни одного послеоперационного осложнения. Матку и все слои передней брюшной стенки он шил по личной методе. Никто в родильном доме, даже из гвардии заведующих, не накладывал травматичные акушерские щипцы так бережно, как Анатолич.
А ещё он обожал и умел готовить. Кто хоть раз имел возможность убедиться в этом лично, потом делился впечатлениями со всеми в родильном доме. Если бы, ну, по каким-нибудь невероятным причинам Анатолич лишился акушерской работы, в пищеблоке бы приняли его с распростертыми объятиями.
Сидя за своим личным (попробовал бы кто-то оспорить) письменным столом, Анатолич со всеми вкусными деталями и подробностями описывал, как готовил накануне фаршированную щуку.
– А потом берешь и аккуратненько её зашиваешь, – благоговейно заключил Анатолич.
– По Уткину? – сострил один из ординаторов.
Шов «по Уткину» был одним из тех фирменных, которыми владел Анатолич.
– Что ты сказал?! – взревел только что совершенно благодушный рассказчик.
Смельчак уже пожалела, но было поздно…
Шутку оценили, и она пошла по рукам. Анатолич был вне себя от негодования.
Анатолич старался в хорошем смысле «подмять» под себя всю мужскую часть коллектива. Особенно это касалось молодежи. «Мужской части» в родильном доме было значительно меньше женской, и на счету был каждый собрат. Вновь прибывшие тут же попадали «в разработку» Анатолича.
Вася баню не любил вовсе. Отчасти потому, что там запотевали очки и надо было как-то без них обходиться. А без очков Вася был совершенно слеп. Но сто один способ отбояриться от повинности в случае с Анатоличем не работал. Да и как они могли работать, если Анатолич свято верил в свои благонамерения. По его совершенно искреннему разумению, вступить в орден банщиков означало быть принятым в стаю под его прямое покровительство.
Абсолютным фаворитом, однако, был не Вася и никто из новеньких. Последние несколько лет это звание принадлежало Евгеше.
Если последние новобранцы пришли большой компанией, то Евгеша в своё время появился в роддоме совсем один. Нечего и сомневаться, что Анатолич бросился спасать его от влияния «этих несушек» – так называл Анатолич абсолютно всех заведующих. Конечно же, Анатолич подразумевал полезность, а не внешний вид.
Как-то раз, забыв о присутствии Фердинадыща, Анатолич упомянул о дамах в свойственной ему манере. Фердинандыщ слегка вскину бровь, но активных возражений не последовало. Однако не успел ещё Анатолич ни испугаться, ни расслабиться, как Ирина Фердинандовна примчалась собственноручно за рулём «забирать мужа из бани». Можно было бы подумать, что в Фердинандыща вживлен чип с микрофоном, поскольку из одежды на момент беседы он имел лишь перекинутую через плечо простыню. Но её выдавали на месте.
За Евгешей в баню никто не приезжал. А на дежурствах он был расторопен и смекалист. Довольно быстро Анатолич обучил его тому, «что умел сам». До определенной, естественно, границы. И негласно «назначил» своим фаворитом.
Когда в «чёрные» дни Евгеша грезил о травматологии, заранее сожалел он только о бане, потому что точно знал: Анатолич ни за что не простит ему такого демарша, а стало быть, отлучит и от бани.
Те дни бывают абсолютно у каждого акушера, даже у такого сноровистого, как Евгеша, и у такого мастеровитого, как Анатолич.
Но… «Солнце всходит и заходит!» – любила говорить Фердинандовна.
