Аквамарин полностью

На деле же, когда я прихожу, она готовит. Она выглядит подавленной, но встречает меня осторожной улыбкой. И она приготовила рыбу в панировке! Я в шоке. Тетя Милдред никогда не готовит рыбу. Панированную рыбу я всегда ем, когда на мой день рождения мы идем в «Маяк», маленький ресторанчик над портом. То, что сегодня у нас на обед рыба, – это явно жест примирения.

– То, что ты сказала сегодня утром… – начинает тетя Милдред, когда мы сидим с ней за столом. – Это правда?

Пока пробую первый кусочек, я думаю. А что вообще правда? Правда то, что у тети Милдред рыба получается лучше, чем у повара «Маяка», хотя сама она рыбу терпеть не может.

– Я могу дышать под водой, – объясняю ей, потому что это проверено мной самой. А значит, я знаю, что это правда. – Когда отверстия у меня на груди не заклеены, я могу нырнуть и оставаться там, под водой, столько, сколько захочу.

Тетя Милдред потрясенно смотрит на меня.

– Я этого не знала, – говорит она растерянно. – Я… Так, значит, это не раны?

– Нет, – говорю я. – Это жабры. Как я и сказала.

– Правда?

Я встаю, задираю рубашку и раздвигаю пальцами края нижней правой жабры. Она еле заставляет себя взглянуть.

– Да-да, – бормочет она. – Хорошо. Раз ты так считаешь. Хватит.

Я снова сажусь и киваю на ее тарелку, до которой она пока не дотрагивалась.

– А ты? – спрашиваю я. – Получилось очень вкусно!

Она кивает с отсутствующим видом, берет вилку и нож, отрезает кусочек, жует – но не похоже, что она вообще различает вкус того, что ест.

– А несчастный случай? – спрашивает она, продолжая держать вилку в руке. – А справка? Она же была… официальная. С голограммными печатями и прочим. Я действительно верила…

На это у меня нет ответа. Я много раз видела эти документы, и мне они тоже казались настоящими. С другой стороны, это означает, что в наши дни можно раздобыть отличные поддельные документы, если знать, к кому обратиться.

– Проблема в том, – говорю я, – что, как только это выяснится, меня депортируют из Сихэвэна. – И не только из Сихэвэна, а вообще из всей Зоны. Мои руки начинают дрожать, и я выдаю: – А выяснится это, как только меня осмотрит доктор Уолш.

То, как она на меня смотрит, – невыносимо. Невыносимо видеть мою тетю такой – такой раздавленной, такой беспомощной. Мою тетю, которая всегда заботилась обо мне. К ней всегда можно было прийти, если мне страшно. А теперь страшно ей.

– Депортируют? – повторяет она медленно. Я засовываю в рот большой кусок рыбы, яростно его жую и одновременно отвечаю: – Это же генетическая модификация, вне всяких сомнений. Тут у них разговор короткий.

Тетя Милдред опять перестает есть.

– Мы могли бы остаться в одной из метрополий, – говорит она. – Там такие вещи никого не волнуют.

Ну да. Там бы мы сейчас торчали в дорогой, сырой, вонючей однушке, одежду держали на веревках под потолком, а матрасы каждое утро сворачивали, чтобы было хоть какое-то место для жизни. А пляж был бы так далеко и таким многолюдным, что я бы в жизни не решилась попробовать там нырнуть. Но этим всё и кончится. Одной из свободных зон. Так я еще, глядишь, буду скучать по Карилье. Страшно подумать.

Я вздрагиваю оттого, что тетя Милдред вдруг издает подобие стона, отворачивается в сторону и закрывает лицо руками. Ее сотрясают рыдания. Я тут же оказываюсь рядом, обнимаю ее, беспомощно глажу по голове. Точно так, как она всегда обнимала и гладила меня.

– Ну что ты, что ты, – бормочу я, хотя прекрасно знаю, что она меня не слышит.

Наконец она немного успокаивается. Выпрямляется. Сжимает мою руку и пытается мужественно улыбнуться.

– Нам вообще не стоило сюда приезжать, – говорит она и шмыгает носом.

– Ну, мы же ничего не знали, – возражаю я.

– Садись, – говорит она, отстраняясь. – Ешь. Я ведь для тебя готовила.

И я сажусь. Ем ради нее. И почти не чувствую вкуса. Это ужасно – портить такую прекрасную еду такими грустными разговорами.

Тетя Милдред смотрит на меня каким-то странным взглядом. В какой-то момент мне кажется, что она хочет сказать что-то совершенно другое, но она говорит: