Смерчи набирали силу. Они стали плотнее, казалось даже, что материальнее. Внезапно я с ужасом понял, что Настя стоит в кольце из сутулых пепельно-серых существ, которые печально и многозначительно обратили к ней свои острые, почти волчьи, морды. Вот оно! Наконец-то я смог разглядеть их как следует! Эти мерзкие твари в серых балахонах хорошо маскируются…
Я попытался вскарабкаться на помост, но шквал мозглого ветра сбил меня с ног. Стоя на четвереньках и жалко мыча, я увидел, как волчки в одно мгновение выросли до небес, закрыв от меня Настю. Она коротко и растерянно вскрикнула – и всё пропало… Ветер мгновенно стих, а листья тяжело упали на сцену.
Настя стояла там одна. Я поднялся, подобрал валявшуюся на земле виолончель.
– Пора домой, а то совсем темно становится, – сказала Настя, медленно и как бы задумчиво спускаясь по ступенькам. В её волосах запутались листья, щёки были бледны. Я обнял её за плечи, знаками поинтересовался, всё ли в порядке.
– Да, а почему ты спрашиваешь? – удивилась она и засмеялась. Смех получился натянутым. Настя вытащила из карманов перчатки и торопливо надела. На правой руке, чуть выше запястья, я заметил круглую, словно пуговка, капельку крови.
Я проводил Настю до подъезда и попрощался. Вернее, попрощалась она.
– Завтра отчётный концерт, мне надо выспаться, – сказала она как-то обречённо и обхватила меня за шею. Глаза её, обычно серые, в свете фонарей показались мне подёрнутыми рыжей паутинкой. Я долго стоял и смотрел на её окна, но она так и не зажгла лампу.
Сейчас, когда я вспоминаю тот вечер, меня охватывает дрожь. Но тогда я ещё не понимал, что случилось, я легкомысленно надеялся, что беда миновала. Чего только не померещится в сумерках – и те высокие согбенные фигуры могли быть плодом моей болезненной фантазии…
Осень незаметно, крадучись, подбиралась к зиме. По утрам я долго не выключал свет в своём сыром подвале, всё сидел за столом, обхватив ладонями кружку с горячим чаем, и, словно сомнамбула, следил за проходящими в окне ногами.
Настя стала реже заходить за мной после занятий. Сначала я боялся, что она встретила кого-то другого и просто стесняется мне об этом сказать, но потом понял, что дело куда серьёзнее.
Она больше ни с кем не встречалась, она гуляла одна. Часами ходила по аллеям парка, задумчиво глядя на осиротевшие деревья и чему-то улыбаясь. Однажды я нашёл её на скамейке: она сидела бок о бок с виолончелью и любовалась танцами осенников. Руки её совсем окоченели, но она, казалось, этого не чувствовала. Когда я дотронулся до её плеча, она подняла голову и посмотрела на меня так, словно и я был одним из них…
– Осень скоро кончится, – сказала она тихо. – И волчки уйдут. Как жалко…
Я хотел ей ответить, что это хорошо. Пусть кончается осень, и пусть заберёт с собой осенников и эту опустошающую хандру, и белый-белый снег наконец укроет озябшую землю и успокоит душу. Но я не умею говорить. Я просто крепко обнял свою Настю, а она была холодная, хрупкая и уже не моя…
Теперь она чаще молчала. Больше не хвалилась мне о том, что собирается перевернуть мир после окончания училища и создать новую, необыкновенную группу. Угас её интерес к разным талисманам и камешкам, системам гаданий и восточным танцам. Лежали непрочитанными модные романы, а две контрамарки на современную пьесу "Крылья", выпрошенные у подруги с таким трудом, провели вечер премьеры в ящике письменного стола.
Собственно, Настя потеряла интерес ко всему. Ко всему, кроме осени. Рыжая сладкая тоска поселилась в Настиных глазах, сделав её тихой и послушной служанкой увядания.
На меня эта тишина, опустившаяся на нас обоих, действовала угнетающе. Да, я сам немой, но я не глух. Я люблю слушать жизнь, ощущать её напряжённый ритм, улавливать мерный голос. Пусть он подчас звучит самонадеянно и глупо – но по крайней мере я знаю, что пока чуть-чуть отличаюсь от мертвеца.
– Почему ты больше не играешь джаз? – написал я на листке.
Настя пожала плечами и, завернувшись в плед, ушла на балкон.
Вечером мне не давали уснуть странные дрожащие звуки, которые она извлекала из виолончели. Будто какая-то большая птица прощально тенькала в лесных зарослях…
Она часто пропускала занятия. Вместо этого качалась на качелях во дворе или на весь день отправлялась в какой-нибудь парк. Если я находил её, то вёл обедать и отогреваться в ближайшее кафе – она совершенно забывала о таких простых и необходимых вещах, как еда и тепло.
Однажды я написал Насте письмо, где просил рассказать мне, что случилось, почему она грустит.
– Почему ты больше не радуешься жизни?
– Я радуюсь. Но не тому, чему радовалась прежде. Это было глупо.
– Ты не любишь меня?
– Люблю. Но это сильнее. Я не могу объяснить.
– Это апатия.
– Нет, это созерцание…
Её ставшие рыжими глаза выцветали по мере приближения зимы. Она не хотела расставаться с осенним миром и день ото дня становилась всё бледнее и печальнее. Одним воскресным утром, в середине ноября, она пропала.
