Кроме них, на ужине присутствовала представительная дама, помещица Поцелуева-Горева, оказавшаяся старшей сестрой Сергея Михайловича. Я подозревал, что Амалия Михайловна приехала поинтересоваться завещанием брата, считавшегося пропавшим. Последний оказался жив, о материальном наследстве речи не шло, и теперь помещица мечтала увезти с собою в имение что-нибудь для души. Она бросала томные взгляды на отставного штабс-капитана Репу и рассказывала о чудных соленьях, заготовленных на зиму в ее Гореве.
— Филипп Юрьевич Пескарев — из последнейших подлецов, — сказал Сергей Михайлович и осенил себя крестом: — Прости, Господи.
— Серж, все кончено, все позади, не стоит о нем. — Наталья Георгиевна накрыла ладошкой руку Мартемьянова.
— О мертвых, конечно, либо хорошо, либо… — Сергей Михайлович сокрушенно покачал головой. — Тут случай особый. Подлец был, подлец! Даром что отставной офицер…
— А о ком, собственно, речь? — всколыхнулась телесами помещица Поцелуева-Горева.
— Об изверге, Амели, мы говорим о сущем изверге, — ответил сестре Сергей Михайлович.
Амалия Михайловна закатила глаза, видимо рисуя в воображении картину, как этот изверг выглядел бы в ее имении, как смягчилось бы его сердце на соленых грибочках.
— Простите, а вы не знаете, в каком полку служил господин Пескарев? — спросил я.
— В Санкт-Петербургском драгунском, — ответил Мартемьянов.
— Где?! — Я едва не уронил серебряную вилку.
— Чему вы так удивляетесь, милостивый государь? — пожал плечами Мартемьянов. — Словно среди петербургских драгунов не может сыскаться отъявленного негодяя.
Я перевел взгляд на Якова, и тот глубокомысленно кивнул. Краем глаза я заметил, как взор Амалии Михайловны совсем затуманился. Отставной штабс-капитан чуть слышно промолвил:
— Ах, вышло все плохонько как!
— Нужно немедленно мчаться к графу Строганову. — Я не мог найти себе покоя. — Потребовать освобождения Алессандрины!
— Не горячись, друг мой, не горячись, — покачал головою Яков. — Нужны более веские доказательства вины Балка, чем тот факт, что они с Пескаревым были сослуживцами. В противном случае графине вы не поможете, а перед противником раскроетесь.
После ужина мы с Сергеем Михайловичем отошли к ломберному столику. Жаклин и Яков Репа проводили меня взглядами, в которых застыл немой упрек. Барышня осталась разочарована, а отставной штабс-капитан брошен наедине с помещицей Поцелуевой-Горевой.
— Вспомните, Сергей Михайлович, — попросил я, — что вам известно о сослуживцах Пескарева? Это крайне важно!
— Многого он не рассказывал, — пожал плечами Мартемьянов. — Покойный император Павел Петрович перевел Пескарева из драгун в Москву, в инженерный корпус под начало Иоганна Герарда…
— Герард оставался в неведении, в этом я уверен, — промолвил я.
— Да и в инженерном корпусе Пескарев был недолго, подал в отставку и поступил в университет. Он, знаете ли, всегда увлекался химией…
— Знаю-знаю, — кивнул я.
Никаких более полезных сведений выудить из Мартемьянова не удалось. И как только позволили правила приличия, мы с Яковом откланялись. Сергей Михайлович взял с меня слово хоть изредка, а навещать их. Амалия Михайловна на прощание жеманно подала отставному штабс-капитану пышную ручку, Яков приложился к запястью, и помещица тоненько захихикала.
— Мой друг и тетушка Амели прекрасно смотрятся рядом, — шепнул я Жаклин.
— Принцесса Бакбук нашла своего Пантагрюэля[33], — согласно ответила девушка.
И я подумал, что при других обстоятельствах к этой барышне стоило б присмотреться внимательнее.
Мы сели в экипаж, Яков велел кучеру везти в Немецкую слободу, щелкнул кнут, и карета тронулась. Черные сумерки, сгустившиеся вокруг, тут и там разрывали костры, подле которых грелись извозчики и разносчики пирожков. Несмотря на поздний час, по улице двигалось еще несколько экипажей.
— На том конце Петровки театр Медокса, — объяснил Яков.
У ворот Высоко-Петровского монастыря образовалось столпотворение. Наша карета катилась все медленнее и медленнее и, наконец, вынуждена была остановиться. Подле нас раздался зычный голос:
— Сбитень! Сбитень! Горячий сбитень! Пили все, даже дядя Митя!
— Ну, поскорее же, черт подери! — рявкнул я и ударил в стенку кареты.
— Да уж, с графиней де ла Тровайола вышло плохонько, — повторил Яков. — Но ничего, друг мой, ничего. Ее переведут в Санкт-Петербург, так сказал граф Строганов, а там уж я позабочусь, чтобы условия у нее были хорошие.
— О чем ты говоришь?! — вскипел я. — Нужно добиться немедленного освобождения ее…
— Мы добудем доказательства, — ответил Яков, — и тогда…
Он не договорил. Задребезжало стекло в окне кареты с моей стороны.
— Кто тут еще?! — воскликнул я и приоткрыл дверцу.
Возле кареты стояла фигура в монашеском одеянии.
— Люди добрые, православные… — протянул скрипучий голос.
